Художник А.Мельков

gallery/palette

Рассказы и повести Алексея Мелькова можно найти здесь: http://proza.ru/avtor/amel2

 

Наиболее часто посетители этого ресурса открывают страницы повести "Нимфетка". Повесть о любви взрослого мужчины сначала к девочке, которая выросла на его глазах, а затем уже к повзрослевшей героине. Повесть опубликована не полностью, вся интрига остаётся "за кадром". Для жилающих дочитать произведение до конца можно написать письмо автору.

Рейтинг@Mail.ru
Проза-3

              Мечты иногда сбываются

 

                                                       10.*

 

            На работе все шло хорошо. Я выдавал информации и репортажи, зарисовки и отчеты с конференций и собраний. И еще оставалось время для разговоров с Анной, для сочинения стихов и бесплодных мечтаний. Так сказать, жизнь обычного влюбленного. Единственное, чего мне не хватало, так это ее фотографии. Как ни упрашивал Анну, отнекивалась, говорила, что хороших нет, есть в основном такие, где она еще ребенок. Я просил хоть такую. Не соглашалась. И сфотографировать ее не мог, так как мы по-прежнему оставались заочными знакомыми, по телефону.

            - Анна, я сегодня возьму с собой фотоаппарат, и, когда ты встретишься мне утром, я тебя сфотографирую, да? – спрашивал я.

            - Не-ет, - отвечала она, растягивая миловидно это «нет» почти до средней длины фразы.

            - Ну почему?

            - Не хочу.

            - Почему не хочешь?

            - Не хочу, и все.

            - И что, ты мне никогда не позволишь себя сфотографировать?

            - Ну, если… когда-нибудь, где-нибудь… случайно так… встретимся, тогда… может быть сфотографируешь.

            - Но тогда у меня может не оказаться фотоаппарата…

            - А так, специально, я тебе позировать не буду.

            - Какая ты не сговорчивая…

            - Какая уж есть…

 

 

            И все же я заимел фотографию Анны! Как-то, в разговоре, она обмолвилась, что они, недавно, всем классом фотографировались в КБО, на паспорт. В тот же день я зашел в эту уважаемую организацию, где фотографом работал мой старый знакомый, и, перерыв, с его согласия, кучу негативов, нашел тот, который был мне нужен! Правда, оказалось сложно отпечатать с него снимок, ведь негатив не входил в кадрирующую рамку обычного фотоувеличителя. Пришлось негатив обрезать по краям, так, что даже овал лица Анны только-только помещался в кадре. И тогда уже я насладился созерцанием обожаемого лица, которое в мимолетных встречах пролетало мимо меня кометой! Вот оно, лицо Анны, медленно проступает на фотобумаге. вначале брови, очертания прически, губы, глаза. Все сочнее, все ярче! И вот уже ее фото, большое, 18х24, на столе, в моей убогой комнате! Какие глаза! Они смотрят сквозь меня, наполняя все мое существо трепетом и счастьем! Лицо Анны на этой фотографии казалось мне лицом инопланетянки, которую я никогда не видел, но знал, что именно таким должно быть лицо девушки из других миров.

            Второй отпечаток сделал размером с открытку, правда здесь верх прически и подбородок чуть-чуть остались за кадром.

            Имея две таких чудесных фотографии, разве мог я удержаться оттого, чтобы не позвонить Анне? И я позвонил. Она, это стало заметно в последнее время, разговаривала со мной как с близким другом. Когда же я поведал Анне, каким обладаю сокровищем, она просто загорелась желанием увидеть фото в тот же вечер. Мы стали сообща придумывать, как бы осуществить эту затею. Анна предлагала даже такой вариант: мы встречаемся на улице, и я ей передаю фото. Когда она сказала это, мне показалось, что я ослышался: моя богиня сама назначает мне свидание! Нет, что угодно, но к этому я был психологически не готов. У меня бы просто не хватило смелости вот так остановиться с ней на улице, передать фото, да еще, наверное, что-то сказать. Это по телефону я смелый…

            Поняв, видимо, мое состояние, Анна предложила другой вариант, на который я согласился сразу. Здесь получалось почти как в романе А.С. Пушкина  «Дубровский». романтично. Я оставил конверт с фотографией на лестнице, ведущей в полуподвальное помещение школьной котельной, на третьей ступеньке, под камнем. А Анна заберет его оттуда.

            Чтобы хоть как-то компенсировать свою трусость, видимо, я напечатал на внутренней стороне конверта (конверт был самодельный), довольно смелое, коротенькое посвящение Анне. Там, помню, были такие рифмы: божественна-женственна, воздушна-послушна. О, если бы мы иногда могли думать, прежде чем что-либо сказать, а особенно сделать! Как жаль, что ничего нельзя изменить в нашем прошлом…

            На другой день Анна подошла к телефону только после третьей серии звонков. Сначала мелодичное: «Да-а-а…» А узнав мой голос… В общем, получил я хорошую телефонную оплеуху. Это был разрыв.

 

 

 

                                                      11.

 

            Однажды редактор пригласил меня в свой кабинет, и, без всякой подготовки, предложил мне, на время отпуска радиокорреспондента, поработать в этой должности.

            - Понимаешь ли ты, или нет, Лаванда Юрьевна в отпуск уходит. Сегодня-завтра постажируйся у нее и приступай.

            - Да вы что, какой из меня радиокорреспондент? У меня же совсем дикции нет!

            - Ничего, ничего. На всесоюзное радио, понимаешь ты, или нет. Аппаратура там хорошая, материалы прямо из газеты брать будешь. Поможем, - и Зощенко посмотрел на меня добрыми, чуть уставшими от бесконечных вычитываний глазами.

            Лаванда Юрьевна, нервная, сухощавая женщина с тонкими, подвижными бровями, с тонкими же чертами лица, уже ждала меня в приемной. Узнав о моем согласии, она, как девочка, чуть не запрыгала на месте, но в ладоши все же несколько раз хлопнула.

            - Пойдем, я сейчас буду передачу делать. Посмотришь.

            Районный узел связи располагался в здании, где до революции прихожане замаливали свои грехи. Церковь постигла учесть большинства церквей нашей экспериментальной страны. Купол и что там еще было, снесли. церковь долгое время стояла с изуродованной крышей и была местом игрищ пацанов. Когда я был еще совсем маленьким человеком, и только-только начинал познавать мир, был страшно удивлен сенсацией местного значения: пацаны, разворотив кирпичную кладку, нашли еще вполне пригодный револьвер. И еще находили там кресты и разную утварь. Церковь эта тянула нас, пацанов, как магнитом, но я помню, какой испытывал страх перед ее развороченным, таинственным нутром. Один туда заходить не решался.

            И вот теперь это двух этажное, уютное здание, где разместилась местная АТС и радиоузел. В тесной комнатке радиокорреспондента два больших студийных магнитофона и множество коробок с кассетами, и просто кассет с магнитными лентами, в основном стометровые.

            Лаванда Юрьевна села перед магнитофоном, нажала нужные кнопки, и стала читать приготовленные тексты, большей частью со свежих гранок завтрашней газеты.

            - Главное, не проспи утром, - настаивала Лаванда Юрьевна. – После записи прослушай пленку. Перед выходом в эфир предупреди дежурного. Когда загорится эта лампочка, включай…            Первую радиопередачу я делал до полуночи. Вначале волновался, получались значительные паузы, спотыкался на знаках препинания, порою проглатывал слова. приходилось начинать все сначала. Иногда прочитывал очередной кусок текста без запинки, но, оказывалось, не нажал перед включением кнопку «запись». Потом немного приноровился, сделал запись минут на семь-восемь. Даже повеселел немного, поверил в то, что смогу к утру подготовить передачу. Прослушал записанный кусок, и… понял, что надо начинать сначала. Мой чуткий микрофон, оказалось, записывал не только меня. Проехал мимо трактор «Беларусь», и его рык лег фоном не пленку. Но главное, почти через каждую мою фразу слышалось: «Гав, гав!»

Я выглянул в окно и увидел эту черную собачонку, которую, видимо, не накормили на ночь, и она периодически взлаивала. Над селом стояла вечерняя тишина, и только эта черная  собачонка нарушала ее своим гнусным лаем. Ведь далеко, метров за двести от студии, через лог, на холме находилась ее конура, и все же лай фиксировался на пленке. Я понял, что эта собачонка станет виновницей срыва утренней радиопередачи для жителей района. Это был какой-то кошмар. Я начинал запись. Один абзац, другой и – «Гав, гав, гав!» Я видел только два выхода: либо пойти и убить ее, либо попросить хозяев, чтобы накормили. Когда моя ненависть к этой твари достигла угрожающих размеров, собачонка, видимо почувствовав это, свернулась калачиком и задремала. Я, не теряя времени, очень оперативно, четко и качественно сделал передачу. Прослушал. Ни одного «Гав, гав!»

            Перемотал пленку, приготовил все, чтобы утром только нажать кнопку «Пуск», и победоносно взглянул в окно на задремавшую дрянную собачонку. Ненависти к ней я  уже не испытывал.

 

 

                                                  12.

 

            В тот вечер я заглянул в клуб. Танцы достигли своей кульминации. Это такой момент, когда начинают танцевать даже те, кто по причине абсолютной трезвости простоял весь вечер у стены. Танцы подходили к финалу.

            После очередной телефонной размолвки с Анной, и после нечаянной встречи и легкого флирта с милой Ниной, с которой в поисках лимонада съездили на моем «Закате» в соседнею деревню, я искал взглядом не Анну, и, как мне казалось, совсем не думал о ней. Искал я Нину. Мои плечи еще помнили легкую тяжесть ее рук. Она, не зная меня ранее, без оглядки села потертое сиденье моего мотоцикла и обвила руками мою шею. Это ничуть не мешало управлять послушным железным конем, и в то же время чувствовал, как будто за спиной у меня крылья.

            Анна заметила меня раньше. Она была с подружкой. зазвучала музыка, и девушки вышли в круг, танцуя этот древний танец, который пришел на смену твисту.

            Анна откровенно смотрела на меня и о чем-то заговорчески шепталась с подружкой.

 

*  Глава 9 пропущена автором при наборе ввиду ее отвлеченности от главного сюжета.

 

 

 


          

            Я застенчиво стоял у стенки и имел, видимо, довольно жалкий вид. Когда же Анна с ее спутницей, танцуя, приблизились ко мне, я даже растерялся. И еще более растерялся, проглотил от удивления язык, когда Анна обратилась ко мне:

            - Пойдем, потанцуем.

            Не ожидая от Анны такой смелости, впервые, наверное, в  жизни заикнувшись раза два, кое-как выдавил из себя, что я танцевать не умею. Я был в таком состоянии, что теперь уже с уверенностью не могу сказать, брала ли она меня за руку, приглашая, или мне это показалось.

            И еще раз подходили ко мне веселые подружки, и все же вытащили на следующий танец, который я танцевал почти на «автопилоте», оставаясь «под впечатлением.»

            Я видел перед собой свою танцующею Богиню. Свою Мадонну. Свою Любимую! Я был счастлив, а значит, имел глупое выражение лица. И, конечно же, влюбленное.

            Получив такой аванс благосклонности, решился, наконец, проводить Анну домой, чего ранее никогда не было. События развивались стремительно и непредсказуемо.

            Я стоял с сигаретой на крыльце клуба, среди таких же как я кавалеров, поджидающих своих барышень. волнующая минута, и как здесь не закурить!

            Вот и она, стройная, на ходу затягивает поясок своего салатного цвета плащика. Она с подружкой. Но подружка, я знаю, сейчас свернет, ей направо, а Анна пойдет по тротуару прямо, мимо аптеки, вниз по ступенькам, затем через дорогу, на другую сторону улицы. Поворот направо, и вот он, величественный дом Анны.

            Анна простилась с подружкой и быстро, развевая полами плаща, пошла в сторону дома.

            О, этот сладкий миг преследования возлюбленной! Что еще может сравниться с этим по остроте ощущений?

            Но почему Анна идет так быстро? Ведь она в освещенном зале не стеснялась подойти ко мне…

            И вдруг непредвиденное! Из-за угла киоска «союзпечати» черной тенью загородил мне идущею впереди Анну ее одноклассник, ее друг, о котором мне рассказывала Анна, и которого я уже однажды встречал с ней во время весеннего нынешнего ледохода.

            По инерции сделав еще несколько шагов, я остановился в глубокой задумчивости. Это можно сравнить с метким выстрелом влет, если представить меня селезнем, а кого-то, неведомого, охотником.

            В следующую субботу, перед танцами, я зашел в гости к своему другу Мишке-пограничнику, который, оставив на время отпуска свою Камчатку, приехал погостить на родину.

            Мишке не повезло. Он женился до армии. Жена родила ему сына, а пока он охранял нашу социалистическую родину, она еще раз вышла замуж. И опять родила…

            Мы не виделись с Мишкой лет семь. И вот он скоро опять уезжал. Теперь  уже навсегда, хотя об этом не знал пока никто…Давно уже нет моего однодетсадника, одноклассника и друга. А в тот вечер мы выпили с ним бутылку водки и отправились на танцы.

            Вообще-то, работая в редакции, да в значительный промежуток до этого, к Бахусу я относился критически. Но здесь сошлись в одно сразу три причины: разрыв с Анной, нелады на работе и приезд друга.

            У стенки на этот раз мы не стояли. Как когда-то, в юные наши нетрезвые годы, выражали себя неистово в этом демократическом танце. В тот вечер мы с Михаилом танцевали в последний раз. Дико плясали. Мы не знали и знать не могли, что Михаил скоро погибнет. Быть может, предчувствовали? Веселье с надрывом. Ухарское…

            А вот и мелодия танго. Смело иду через весь зал и приглашаю Анну. Танцуем и молчим. Оказалось, что смел был я был только при переходе через зал.

            Танцуем второй танец. Я что-то ей говорю. Скорее всего, что-то не то. В конце танца она предложила мне не приглашать ее больше сегодня. Я принимаю это как оскорбление и говорю: «Хорошо, хоть успел в руках тебя подержать.» Танго еще не кончилось, но Анна, услышав эту фразу, высвободилась из моего легкого объятия.

            А позднее, после танцев, я впервые был в такой близости от нее. И впервые же был груб и неприятен ей. Я обнимал ее, слабо вырывающуюся. «Пусти, пусти меня!» - просила она.

            Сзади нас догоняла веселая толпа молодежи, и мы, почти поругавшись, расстались.

            Через субботу я опять был у клуба. Трезвым. Пришел к окончанию, не имея намерения блеснуть своими танцевальными способностями. С улицы, через окно фойе, увидел ее, танцующею. Она веселилась вместе с подружкой. Она была неотразима и желанна. Но мы пребывали в ссоре. После моего неумелого ухаживания.

            Танцы заканчивались с минуты на минуту. Чтобы не получилось так, как в первый вечер моего нетелефонного ухаживания за Анной, я решил упредить соперника (возможного) и устроил «засаду» дальше того места, откуда вынырнул в тот вечер ее друг.

            Место я выбрал не очень удачное, на крыльце ближайшего к клубу здания, на фоне которого был невидим, тогда как мне была более или менее видна нужная часть слабоосвещенной центральной улицы.

            Захлопали двери клуба, послышались голоса выходящей на вольный воздух молодежи.

            Первой из темноты вышла стремительно идущая Анна. Когда она миновала мою «засаду», я сошел с крыльца на тротуар и быстро зашагал вслед. Она почти бежала, и чтобы ее догнать, я должен был перейти на бег. Но мне  этого делать не хотелось – все-таки не беговая дорожка. В один из моментов, видя, что мне Анну не догнать, даже хотел вернуться. Выручил меня наш сельский «асфальт», который после дождя всегда становится вязким.

            В туфельках на высоком каблуке не слишком-то разгонишься, потому что прежде чем сделать шаг, надо вытащить из грязи ногу. На мне же были резиновые вездеходы, и посредине улицы я поравнялся с Анной. На мое предложение перенести ее на руках она молчаливо отказалась.

            И вот он, спасительный тротуар, спасительная твердь! Анна, почувствовав под собой опору, хотела сделать стремительный завершающий рывок к дому. И она бы сделала это, не возьми я ее за правую руку, повыше локтя. А затем в моей руке оказалось ее запястье. Тонкое, хрупкое. И в тоже время чувствовалась ее сила.

            Я предвидел, что эта встреча наша последняя, что если сегодня она опять уйдет от меня, не простив, не пообещав новых встреч, я ее больше никогда не увижу. Школа у Анны – этап пройденный. Скоро она уедет учиться, и прощай навеки…

            Я поднес к губам ее руку и прикоснулся к теплой бархатистой коже. Анна отнеслась к этому терпимо. Но второй раз этого она мне не позволила.

            Пока мы с ней стояли на углу улицы у штакетного заборчика и разговаривали, если это можно назвать разговором. Я уловил от Анны легкий запах алкоголя, и только теперь заметил, что она несколько сильнее обычного возбуждена.

            - Ты опять принимала алкоголь?

            - Кому какое дело, что я принимала?! – было мне ответом.

            Здесь наш диалог стал еще более неприятным. Одно то, что вновь увидел ее под допингом, изменило мое к ней отношение, и я понял – разговора, какого хотелось бы, по душам чтоб – не будет. Но, тем не менее, я не отпускал ее, хотя она этого настойчиво требовала.

            - Хочешь, я тебя ударю? – задала Анна вопрос, который еще мрачнее сделал мое настроение.

            - Что ж, ударь. Я, наверное, заслужил, - что я ей мог больше ответить?

            Анна хлестко щелкнула меня по правой щеке.

            - Отпусти!

            Я продолжал держать ее руку. Дал ей понять, что, если бить меня по лицу ей доставляет удовольствие, я могу подставить другую щеку.

            Развивая эту мысль, мы договорились с Анной до того, что она влепила мне еще целую серию пощечин. Била от души, на совесть, и мне было больно. Но я продолжал мужественно держать ее руку, хотя уже не знал, для чего это делаю.

            Немного передохнув, Анна влепила мне другую серию пощечин. Но тут она явно переборщила. Этого ей делать не следовало. Это меня разозлило.

            - Ну, а теперь ты будешь рассчитываться за свои ударчики! Мне только тебя один раз поцеловать…

            Мне не стоило большого труда привлечь ее к себе, это хрупкое созданье. Она, от растерянности, почти не оказывала мне сопротивления. Обняв ее, я стал искать ее губы, но Анна мотала головой, закрывалась от меня щитом своей прически.

            Борьба была непродолжительной. Взяв в ладони ее голову, повернул желанное лицо к себе…

            … И сразу прошла вся злость. Почувствовал к Анне прежнею нежность. Обнимал ее и шептал: «Аннушка, Аннушка…»

            Она уже не требовала, а просила: «Отпусти меня, отпусти меня…»

            «Нет, не удержишь счастья силой, » - решил я в тот памятный вечер, и разжал руки…