Художник А.Мельков

gallery/palette
gallery/oblogka_m copy копия 3
Мечты иногда сбываются. 17-20

                                                     17.

 

 Я сел на старый «венский» стул, на котором менее девяти часов назад сидела Анна. Она сидела на этом стуле, в этом старом доме, который построил мой дядя, ныне покойный Евгений Алексеевич. Здесь же скончалась два года назад его жена, Елизавета Никаноровна. Затем в этом доме жил внук Евгения Алексеевича Сергей. Его посадили за кражу. Об этом я узнал по приезду.
    Сидя на этом стуле, продолжаю повествование.
    Вчера я наводил здесь порядок. Мне дали ключ от этого старого дома. Я даже хотел немного пожить жизнью отшельника. Впрочем, эта жизнь могла начаться не раньше отъезда Анны.
    После трех часов дня, как и советовал мне захваченный в дорогу гороскоп на каждый день для Тельца, я позвонил Анне. Но её дома не оказалось. Ответила мама Анны, сказала, что она с детьми ушла на речку.
«Что ж, - подумал я,- неплохое место для случайной встречи». Прихватив рукописи, фотоаппарат, отправился на поиски своей давней Мечты. Но пошёл на речку не сразу. Вначале забежал в новую редакцию газеты «Знамя». Старое здание, куда я намеревался зайти сразу по приезду, стоит с заколоченными окнами. А ныне редакция на втором этаже гостиницы с громким названием «Россия». Три комнаты без каких-либо опознавательных знаков. И везде оказалось закрыто. Так что стихи передать не удалось.
На реке Анну не нашёл. Заглянул даже на озеро «Калмахтон». Среди загорающих семейства Анны не обнаружил. Позднее выяснил, что они купались на песках. А я подумал, что меня разыграли. Мнительность без границ. Ещё встреча была с земляком, которого я по имени не смог назвать. Он ехал на мотоцикле. На ходу окликнул меня. Я не остановился. Он сделал круг, вернулся. Пришлось вступить с ним ненужный для меня диалог. Он спрашивал, к кому я приехал, у кого остановился. Стал рассказывать о Сергее, жалел его отца Петра, который перестал приезжать после того, как Сергея «закрыли».
 

- Ты где работаешь? – спросил у него.
    - В пожарке.
    - Платят?
    - Уже пять месяцев задерживают.
    В пожарке работает. Анна тоже пожарница. Сержант. Военный почти человек.
    Вечером я решил прогуляться по селу. А вдруг нечаянная встреча? Зашёл на стадион. Шестеро пацанов роняли и вновь поднимали ворота для мини-футбола
    - Почему в футбол не играете?
    - Мяча нет.
    Прошла девушка в шортах, недурно скроенная. Мой взгляд долго сопровождал её. Она шла медленно, уходя в сторону клубной рощи.
    Клубную рощу я тоже посетил в этот вечер. Пытался вспомнить, под какой же березой я впервые поцеловал Галю, мою первую любовь. Поцеловал робко и неумело, в щёчку.
    - Так только дети целуются, - сказала мне она.
    На одной из предполагаемых берёз какой-то нарост. Как раз на уровне поцелуя. И я решил, что это наша береза.
    Из клубной рощи зашёл в гостиницу, с намерением позвонить Анне. Разговор состоялся. Анна ждала звонка. Она хотела получить обещанную книжку. Договорились встретиться в 22.40 у магазина «Охотник». Я сказал, чтобы она приходила с паспортом.
    - Мне, наверное, будет стыдно? – спрашивал я.
    - Да, я говорю правду. Я родилась 20 марта.
    Анна принесла на свидание паспорт. Я его смотрел. Она не солгала. И возник вопрос, почему я её сделал Овном?
    В телефонном разговоре, по моей просьбе, Анна пыталась обрисовать свою нынешнюю внешность. Всё ей в себе не нравилось, от короткой стрижки до её полноты.
    - Я растолстела.
    Наступила пауза.
    - Ну вот… ты замолчал. Теперь не придёшь.
    - Ну, что ты. Такого не может быть.
    Анна поставила одно условие. Там, у магазина, я должен стоять спиной к её дому, чтобы она подошла незаметно.

 

                                                                                   18.


    Собираясь на свидание, я пытался вообразить, до каких пределов располнела Анна. Выбрал самый худший вариант. В типографии нашего городка работает Светлана Николаевна, довольно пышная женщина. И она мне, тем не менее, симпатична.
    Переживал я, конечно, и по поводу своего облика. Ведь Анна хотя и призналась в близорукости, но сказала, что придет в очках.
    Я услышал сзади легкие шаги. Обернулся. Слева от меня стояла Анна. В черном пиджаке, в длинном платье. В очках. Это была и та, юная Анна, и в то же время, совсем другая женщина.
    Я поцеловал её руку, и мы пошли в сторону от её дома. Я предложил зайти в мой временный «офис», где нет света. Дорогой Анна рассматривала книжки, две фотографии её портретов.
    Волнующий момент. Наверное, меня охватила легкая дрожь. Анна расспрашивала, чей это дом.
    - Может быть, не пойдем?
    - Где же мы будем разговаривать?
    Когда мы зашли в комнату и сели к столу, я спросил у Анны, сколько у нас времени.
    - До двенадцати.
    И начались наши разговоры. Она рассказывала о себе, я о себе.
Анна изменяла мужу. У нее был мотоциклист Коля, с которым она каталась на его «Яве» уже будучи на пятом месяце.
Когда она была на втором, отказалась от встречи со мной в «Кузбассе».
    - Я звонила, дня через два. Никто не подходил к телефону.
    Конечно, поскольку я уже уехал.
    Ещё больше она поразила меня рассказом про Эдуарда, сорокасемилетнего инженера из Норильска. В прошлом году Анна отдыхала в Сочи. Одна. И познакомилась с Эдуардом.
    - Он мне и показал Сочи.
    Эти сведения задевали мое ревнивое сердце. Впрочем, я тоже не молчал. Рассказал о «Многолюбе».
    - Ты тоже можешь писать нечто подобное, - сказал я, намекая на биографию Анны.

    Обменялись мы и мрачными фактами. Я рассказал о замысле покончить с жизнью два года назад.
    - Мы с тобой могли больше не увидеться.
    Но мы могли не увидеться ещё и по другой причине. 18 июня этого года Анна попала в автокатастрофу. Бог её миловал. Она вышла из перевернутого на большой скорости «Уазика» с незначительными царапинами. Хорошо, что не было встречных машин. «В рубашке родились,» - говорили о них.
    Поговорить нам, конечно же, было о чем. Но лимит времени подталкивал к тому, для чего мы встретились. К любви.
    Я целовал её пальчики. Маленькая рука. Теплая мягкая кожа. Маникюр отсутствует. Я целовал её руку с обеих сторон.
    - Мы сегодня будем заниматься любовью? – спросил без намеков.
    - Мне надо скоро идти.
    - Я хочу целовать тебя всю, от мизинчика на твоих ногах до мочки уха.
    Анна разрешила мне поцеловать себя в шею.
    - Боже, какая у тебя кожа!
    От Анны исходил тот самый аромат, который я люблю. Аромат молока. Редкие женщины так ароматически окрашены.
    Легкий вначале поцелуй в губы. Как я любил когда-то этот целуемый ныне рот! Один-единственный поцелуй. Анна помнила о нём. И о единственном поцелуе в шею у несуществующего ныне госбанка она не забыла. Те поцелуи были единичные, штучные, но страсть, с которой они осуществились, клокотала во мне неистовая.
    Я стоял на коленях, Анна сидела на том же стуле. И я целовал и  целовал её. Расстегнул две пуговицы на кофте, стал целовать её левую грудь. Вначале я просто держал её в ладони, прощупывая её через ткань.
    - Я никогда не держал в руке твою грудь!
    У Анны красивая грудь. Упругая. Пропорциональна телу. Плечи. Какие плечи! Мои губы путешествовали от сосочка, через плечи, по щеке, к губам, и обратно.
    - Какая ты сладкая!
    Анна реагировала на мою ласку. Она то прижималась ко мне, то слегка отстранялась. Она издавала какие-то звуки, вроде мелодичных вздохов. Мне нравилась эта её реакция.
    Я задавал ей иногда откровенные вопросы. Например, легко ли у неё наступает оргазм? Она не отвечала.
    - Давай, займемся любовью. И я, и ты хотим этого.
    - Не надо. Этим мы поставим жирную точку.
    - Возможно, она опять станет запятой.
    Анна поднялась со стула. У меня появилась возможность забраться под её длинную юбку.
    - Никогда не держал тебя за ягодицы!
    Анна просила меня прекратить хулиганские действия. Время наше подходило к концу. Анна не хотела огорчать родителей, особенно отца, ярого, принципиального воспитателя.
    Я поднял Анну на руки и понес в спальню, на сомнительной чистоты перину, которую, уходя на свидание, слегка встряхнул.
    - Не надо, не надо, - просила Анна, - мне пора идти.
    - Разве я могу отпустить тебя так?
    Я положил её. Анна попросила отпустить её. Она сняла пиджак, который мог помяться. То её состояние, до которого довел поцелуями, у Анны как бы улетучилось. Я чувствовал, что она напряжена. Она не хотела переступать черту. Мои руки несколько раз скользнули по её плавкам. Руки скользили по её ногам, избегая лишь единственного места.
    - Ты меня уже всю обтрогал.
    - Я хочу запомнить тебя.
    Наступил критический момент. Либо я, не взирая на её легкое недовольство, которое могло возрасти, не взирая на лимит времени, совершаю акт её раздевания, либо смиряюсь с тем, что мне не удалось сделать эту встречу по-настоящему счастливой.
    Я уступил.
    - Ты, наверное, считаешь меня импотентом?
    - Нет, что ты. Я всё почувствовала…
    Настроение мое резко упало. Почти до нуля. Что же испытывала она?
    Мы шли по темной улице, держась за руки. Над нами горели все звёзды вселенной. И мы были чисты перед этим звёздным небом, за вычетом поцелуев.
    К нам привязалась маленькая собачка, которая, бегая вокруг нас, пугала Анну. Она была нам вместо фонарика.
    У дома Анны мы простились.
    Возможно, она придет.
    - А в воскресенье ты уедешь, - сказала она.
    В эту ночь падали с неба звезды. Желание есть - загадывай!

15.08.98


                                                                                    19.

 

     В назначенное время она не пришла. В половине одиннадцатого вечера я начал «метать икру». Раза два выходил за калитку, откуда подъем на улицу Нагорную просматривался до её начала внизу подъема на крутой холм, ближе к вершине которого прилепился домик под номером «5».
     Вот и одиннадцать. Её нет. Я в смятении. Мысленно терроризирую себя за вчерашнее благодушие, за то, что во второй раз отпустил её. Было горько. Думал, что сделаю с шампанским: выпью перед сном, или возьму с собой?
     Закрутил белую проволоку на калитке, перечеркнув этой белой косой чертой всё, что было. Зашёл в унылую пустую избу. Но место себе не находил. Вышел, обулся. Закрыл дверь на замок и пошёл вниз, думая, что, возможно, она ждёт там, у магазина «Охотник», в прошлом библиотеки, где, по окончанию института культуры, могла бы работать Анна. К этому магазину ещё предстоит вернуться. Вернуться на ступени бывшей библиотеки…

     Анна поднималась по Крутой. Она шла с сумкой из полиэтилена, в том же, вчерашнем наряде. Сердце моё застучало радостно и учащенно. Я звал её мысленно, звал настойчиво, и верил, что она придет. И она идет мне навстречу. Мы встречаемся. Я сразу же, с её извинениями, улавливаю запах спиртного. Оказывается, Анна идет не из дома – от сестры. И туда же, к сестре, пойдет ночевать. А это говорит о том, что ночь вся наша. Никакого лимита.
     - Разве я могла не прийти? Я же обещала.
     И вот мы в комнате. В кухне зажжена подключенная напрямую, не через выключатель, лампочка, поэтому довольно светло. Нам видно друг друга. Мы сидим у стола.
     Анна подписывает мне свою фотографию:
«Антоше.
Мечты иногда сбываются…» Но эту надпись она мне не показывает. Я прочту её позднее.
     Шампанское на столе. Я срываю фольгу обёртки пробки. Откручиваю проволоку, держащую пробку, и она, пробка, с шумом и неожиданно для нас, вылетает. Мы оба вздрагиваем: в этой тишине – и вдруг такой резкий звук.
     Я наливаю в стаканы пенящуюся жидкость. Чуть побольше половины стакана.
     - Пьем на брудершафт, - предлагаю я.
     - Как это?
     - Я покажу. До дна.
     Мы выпиваем, перекрестив руки с зажатыми стаканами.  Затем целуемся. Анна во время поцелуя перепускает мне в рот струйку сбереженного глотка шампанского. Это, наверное, самый вкусный глоток шампанского в прожитой жизни.     
   

  Выпив по три «бокала», как заведено, я предложил Анне приступить непосредственно к любви, перейти из-за стола, где можно только говорить, в спальню, где можно и говорить, в том числе.
     Мы переместились в спальню. Анна при этом переходе оказывала еле заметное сопротивление. Мне приходилось её как бы поддерживать и, быть может, совсем незначительно подталкивать. Свет был погашен.
     В спальне я предложил Анне раздеться. Стал расстегивать пуговицы на её пиджаке. Она опять слегка сопротивлялась.
    - Помнем твой пиджак.
    - Я его сниму.
    Мы приступили к раздеванию. Моя рубашка на кнопках распахнулась, лишь я раздвинул её полы. Кнопки с легкими щелчками раскрывались. И вот я гол по пояс.
    - Не так же быстро, - сказала Анна.
    Я стал раздеваться медленнее. И всё же сделал это быстрее Анны. Хотя бы потому, что на мне было меньше амуниции.
    Анна снимала с себя вещи и аккуратно вешала их на единственный стул, на котором уже отдыхал мой летний костюм. В последнею очередь она сняла черный бюстгальтер, оставшись в белых узких плавках.
    - Это я не сниму.
   И мы легли на постель, застеленную чистыми, стиранными, по крайней мере, простынями, которые я взял на эту ночь у жены брата.
   И начались поцелуи. В губы, в плечо. Анна лежала у стены, и мне была доступна в этот вечер её обнаженная правая грудь. Я спустился чуть ниже, и целовал возвышенность её лобка, чуть отодвинув резинку плавок. Анна пыталась мне слегка мешать руками. Я сделал попытку снять последний  предмет её одеяния. Анна хотела мне помочь.
   - Доставь мне это удовольствие, - сказал я.
  Анна всё же помогала мне, приподнимая в нужное время нужные части своего тела, а в конце, когда плавки съехали, не без моих усилий, к её коленям, сама завершила процесс раздевания. И затем я тоже окончательно обнажился. Мы были готовы к любви.


                                                                                  20.   

 

     Волнующее начало. Ожидание чего-то необыкновенного. Впрочем, оно уже было, необыкновенное. Волнение в крови и чувств. Волнение всего тела. Волнение мысли.
     После вчерашнего моего умеренного поведения, я, где-то там, в подкорке, слегка вибрировал по поводу возможной неудачи. Мог сказаться и длительный «пост», и незнакомая обстановка, и мало знакомая женщина. 
     Возможно, Анна тоже испытывала что-то подобное. Она не спешила распахнуть во всю ширь ворота счастья. Ноги её были раздвинуты лишь слегка. И я как будто не спешил в этот оазис наслаждения. Моя левая нога лежала на её левой ноге, робко «заглядывая» коленом туда. Продленный миг предвкушения счастья. Собственно, оно, счастье, во всю витало в темной спальне старого домика. Когда, позднее, Анна спросила у меня, как я это опишу, ответил, что описать это невозможно. Это надо пробовать.
     Сбывалась моя давняя мечта. Ласкать, целовать Недотрогу. Я мог её трогать везде. 
     Но задерживаться на старте, смаковать этот сладкий миг накануне первого соития чрезмерно долго чревато непредсказуемыми последствиями. Сказав «А», необходимо произнести «Б».
     Я стал осторожно расширять брешь в воротах счастья, сантиметр за сантиметром отодвигая одно колено Анны к голой стене, другое в сторону едва светящегося в ночи наглухо замазанного известью окошка. Все это сопровождалось поцелуями, самыми нежными объятьями. Я обнимал Анну всем своим телом. Мы были необыкновенно близки, почти слились в единое существо. Лишь между моим и её пахом оставался незначительный зазор. И он, зазор, стал понемногу уменьшаться, когда, образно выражаясь, лезвие, почувствовав ножны, стало погружаться в родную стихию. Погружение происходило поэтапно. «Ножны» были не достаточно обильно смазаны. «Лезвие» раза три слегка заклинило. Но все прошло успешно, под мелодичные вздохи Анны. Более между нами не было даже миллиметрового просвета.
     Когда, позднее, я, словесно, описывал Анне этот счастливый момент, как бы я его писал на бумаге, - именно в этом месте я прогнал предполагаемого читателя, накричав на него, чуть ли не затопал голыми ногами. Но его, конечно же, так просто не прогонишь…
     Далее физиология потребовала  решительных  действий. С нежностью пришлось временно распрощаться. Вначале плавные, а затем более резкие ритмичные движения. Именно здесь произошёл резкий скачок от любви к сексу. Впрочем, к сексу с любимым человеком. И это главное. Мне казалось, что и наши души принимают в этом какое-то, быть может, второстепенное участие. По крайней мере, моя, которую насилу догнал в родном селе, преследуя её два дня в пути на теплоходе «Восход-2».
     Кстати, о «Восходах». Туда я ехал на теплоходе под номером «54», обратно на таком же, но с номером «58». Это года рождения моей первой любви и моей первой жены, рожденных 16 апреля…
     А между тем, продолжался наш первый половой акт. Мы наслаждались друг другом. Это, действительно, надо пробовать. Слова здесь бессильны. Александр Сергеевич пытался в стихах описать самое сладкое действо, но даже ему это не вполне удалось, в стихотворении «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»
     Я как-то забыл о своем возрасте. Сколько мне было лет в те счастливые минуты? Быть может, 27?  Я был гибок, доставал губами левый сосочек нежной молочной железы Анны, отчего она особенно приходила в восторг. Моя правая рука обнимала левую ногу Анны.
     Анна что-то бормотала,  отключившись от реалий мира в этом упоительном действе.
     - Ещё, ещё, ещё… - быстро говорила она. Или: «Вот здесь,» - и показывала моей руке своей рукой, где лучше всего производить ласкающе-возбуждающие действия.
     Я не уловил, испытала ли она оргазм, поскольку сам был увлечен сексом и почти полуотключен. 
     Она задала мне вопрос, почему у меня не наступает разрядка. Я объяснил, что как истинный джентльмен, приучен делать это после дамы. Но если женщина просит… Если она желает этого… Пожалуйста. Как говорится, дурное дело не хитрое. Первый оргазм испытать с такой сладкой женщиной, о чем я ей то и дело напоминал, совсем не трудно. И я его испытал. Я изливался в тело бывшей Недотроги, испытывая блаженство и от этого в том числе.
     Как в юности, я остался в ней, ожидая нового приступа любви.

21.08.98