Художник А.Мельков

gallery/palette
gallery/oblogka_m copy копия 3

Мечты иногда сбываются. Продолжение

                                                      10.*

 

    На работе все шло хорошо. Я выдавал информации и репортажи, зарисовки и отчеты с конференций и собраний. И ещё оставалось время для разговоров с Анной, для сочинения стихов и бесплодных мечтаний. Так сказать, жизнь обычного влюбленного. Единственное, чего мне не хватало, так это её фотографии. Как ни упрашивал Анну, отнекивалась, говорила, что хороших нет, есть в основном такие, где она ещё ребенок. Я просил хоть такую. Не соглашалась. И сфотографировать её не мог, так как мы по-прежнему оставались заочными знакомыми, по телефону.
    - Анна, я сегодня возьму с собой фотоаппарат, и, когда ты встретишься мне утром, я тебя сфотографирую, да? – спрашивал я.
    - Не-ет, - отвечала она, растягивая миловидно это «нет» почти до средней длины фразы.
    - Ну почему?
    - Не хочу.
    - Почему не хочешь?
    - Не хочу, и всё.
    - И что, ты мне никогда не позволишь себя сфотографировать?
    - Ну, если… когда-нибудь, где-нибудь… случайно так… встретимся, тогда… может быть сфотографируешь.
    - Но тогда у меня может не оказаться фотоаппарата…
    - А так, специально, я тебе позировать не буду.
    - Какая ты не сговорчивая…
    - Какая уж есть…


    И все же я заимел фотографию Анны! Как-то, в разговоре, она обмолвилась, что они, недавно, всем классом фотографировались в КБО, на паспорт. В тот же день я зашел в эту уважаемую организацию, где фотографом работал мой старый знакомый, и, перерыв, с его согласия, кучу негативов, нашел тот, который был мне нужен! Правда, оказалось сложно отпечатать с него снимок, ведь негатив не входил в кадрирующую рамку обычного фотоувеличителя. Пришлось негатив обрезать по краям, так, что даже овал лица Анны только-только помещался в кадре. И тогда уже я насладился созерцанием обожаемого лица, которое в мимолетных встречах пролетало мимо меня кометой! Вот оно, лицо Анны, медленно проступает на фотобумаге. вначале брови, очертания прически, губы, глаза. Все сочнее, все ярче! И вот уже её фото, большое, 18х24, на столе, в моей убогой комнате! Какие глаза! Они смотрят сквозь меня, наполняя всё мое существо трепетом и счастьем! Лицо Анны на этой фотографии казалось мне лицом инопланетянки, которую я никогда не видел, но знал, что именно таким должно быть лицо девушки из других миров.
    Второй отпечаток сделал размером с открытку, правда здесь верх прически и подбородок чуть-чуть остались за кадром.
    Имея две таких чудесных фотографии, разве мог я удержаться оттого, чтобы не позвонить Анне? И я позвонил. Она, это стало заметно в последнее время, разговаривала со мной как с близким другом. Когда же я поведал Анне, каким обладаю сокровищем, она просто загорелась желанием увидеть фото в тот же вечер. Мы стали сообща придумывать, как бы осуществить эту затею. Анна предлагала даже такой вариант: мы встречаемся на улице, и я ей передаю фото. Когда она сказала это, мне показалось, что я ослышался: моя богиня сама назначает мне свидание! Нет, что угодно, но к этому я был психологически не готов. У меня бы просто не хватило смелости вот так остановиться с ней на улице, передать фото, да ещё, наверное, что-то сказать. Это по телефону я смелый…
    Поняв, видимо, мое состояние, Анна предложила другой вариант, на который я согласился сразу. Здесь получалось почти как в романе А.С. Пушкина  «Дубровский». романтично. Я оставлю конверт с фотографией на лестнице, ведущей в полуподвальное помещение школьной котельной, на третьей ступеньке, под камнем. А Анна заберет его оттуда.
    Чтобы хоть как-то компенсировать свою трусость, видимо, я напечатал на внутренней стороне конверта (конверт был самодельный), довольно смелое, коротенькое посвящение Анне. Там, помню, были такие рифмы: божественна-женственна, воздушна-послушна. О, если бы мы иногда могли думать, прежде чем что-либо сказать, а особенно сделать! Как жаль, что ничего нельзя изменить в нашем прошлом…
    На другой день Анна подошла к телефону только после третьей серии звонков. Сначала мелодичное: «Да-а-а…» А узнав мой голос… В общем, получил я хорошую телефонную оплеуху. Это был разрыв.

*  Глава 9 пропущена автором при наборе ввиду её отвлеченности от главного сюжета.

                                                                                     

                                                                                                   11.

 

    Однажды редактор пригласил меня в свой кабинет, и, без всякой подготовки, предложил мне, на время отпуска радиокорреспондента, поработать в этой должности.
    - Понимаешь ли ты, или нет, Лаванда Юрьевна в отпуск уходит. Сегодня-завтра постажируйся у неё и приступай.
    - Да вы что, какой из меня радиокорреспондент? У меня же совсем дикции нет!
    - Ничего, ничего. Не всесоюзное радио, понимаешь ты, или нет. Аппаратура там хорошая, материалы прямо из газеты брать будешь. Поможем, - и Зощенко посмотрел на меня добрыми, чуть уставшими от бесконечных вычитываний глазами.
    Лаванда Юрьевна, нервная, сухощавая женщина с тонкими, подвижными бровями, с тонкими же чертами лица, уже ждала меня в приемной. Узнав о моем согласии, она, как девочка, чуть не запрыгала на месте, но в ладоши всё же несколько раз хлопнула.
    - Пойдем, я сейчас буду передачу делать. Посмотришь.
    Районный узел связи располагался в здании, где до революции прихожане замаливали свои грехи. Церковь постигла учесть большинства церквей нашей экспериментальной страны. Купол и что там ещё было, снесли. Церковь долгое время стояла с изуродованной крышей и была местом игрищ пацанов. Когда я был ещё совсем маленьким человеком, и только-только начинал познавать мир, был страшно удивлён сенсацией местного значения: пацаны, разворотив кирпичную кладку, нашли ещё вполне пригодный револьвер. И ещё находили там кресты и разную утварь. Церковь эта тянула нас, пацанов, как магнитом, но я помню, какой испытывал страх перед её развороченным, таинственным нутром. Один туда заходить не решался.
    И вот теперь это двух этажное, уютное здание, где разместилась местная АТС и радиоузел. В тесной комнатке радиокорреспондента два больших студийных магнитофона и множество коробок с кассетами, и просто кассет с магнитными лентами, в основном стометровые.
    Лаванда Юрьевна села перед магнитофоном, нажала нужные кнопки, и стала читать приготовленные тексты, большей частью со свежих гранок завтрашней газеты.
    - Главное, не проспи утром, - настаивала Лаванда Юрьевна. – После записи прослушай пленку. Перед выходом в эфир предупреди дежурного. Когда загорится эта лампочка, включай…
    Первую радиопередачу я делал до полуночи. Вначале волновался, получались значительные паузы, спотыкался на знаках препинания, порою проглатывал слова. приходилось начинать всё сначала. Иногда прочитывал очередной кусок текста без запинки, но, оказывалось, не нажал перед включением кнопку «запись». Потом немного приноровился, сделал запись минут на семь-восемь. Даже повеселел немного, поверил в то, что смогу к утру подготовить передачу. Прослушал записанный кусок, и… понял, что надо начинать сначала. Мой чуткий микрофон, оказалось, записывал не только меня. Проехал мимо трактор «Беларусь», и его рык лег фоном не пленку. Но главное, почти через каждую мою фразу слышалось: «Гав, гав!».  Я выглянул в окно и увидел эту черную собачонку, которую, видимо, не накормили на ночь, и она периодически взлаивала. Над селом стояла вечерняя тишина, и только эта черная  собачонка нарушала её своим гнусным лаем. Ведь далеко, метров за двести от студии, через лог, на холме находилась её конура, и всё же лай фиксировался на пленке. Я понял, что эта собачонка станет виновницей срыва утренней радиопередачи для жителей района. Это был какой-то кошмар. Я начинал запись. Один абзац, другой и – «Гав, гав, гав!» Я видел только два выхода: либо пойти и убить её, либо попросить хозяев, чтобы накормили. Когда моя ненависть к этой твари достигла угрожающих размеров, собачонка, видимо почувствовав это, свернулась калачиком и задремала. Я, не теряя времени, очень оперативно, четко и качественно сделал передачу. Прослушал. Ни одного «Гав, гав!»
    Перемотал плёнку, приготовил всё, чтобы утром только нажать кнопку «Пуск», и победоносно взглянул в окно на задремавшую дрянную собачонку. Ненависти к ней я  уже не испытывал.


                                                                                                 12.

 

    В тот вечер я заглянул в клуб. Танцы достигли своей кульминации. Это такой момент, когда начинают танцевать даже те, кто по причине абсолютной трезвости простоял весь вечер у стены. Танцы подходили к финалу.
    После очередной телефонной размолвки с Анной, и после нечаянной встречи и легкого флирта с милой Ниной, с которой в поисках лимонада съездили на моем «Закате» в соседнею деревню, я искал взглядом не Анну, и, как мне казалось, совсем не думал о ней. Искал я Нину. Мои плечи ещё помнили легкую тяжесть её рук. Она, не зная меня ранее, без оглядки села на потертое сиденье моего мотоцикла и обвила руками мою шею. Это ничуть не мешало управлять послушным железным конём, и в то же время чувствовал, как будто за спиной у меня крылья…
    Анна заметила меня раньше. Она была с подружкой. Зазвучала музыка, и девушки вышли в круг, танцуя этот древний танец, который пришёл на смену твисту.
    Анна откровенно смотрела на меня и о чём-то заговорчески шепталась с подружкой. 
    Я застенчиво стоял у стенки и имел, видимо, довольно жалкий вид. Когда же Анна с её спутницей, танцуя, приблизились ко мне, я даже растерялся. И ещё более растерялся, проглотил от удивления язык, когда Анна обратилась ко мне: 
    - Пойдем, потанцуем.
    Не ожидая от Анны такой смелости, впервые, наверное, в  жизни заикнувшись раза два, кое-как выдавил из себя, что я танцевать не умею. Я был в таком состоянии, что теперь уже с уверенностью не могу сказать, брала ли она меня за руку, приглашая, или мне это показалось.
    И ещё раз подходили ко мне весёлые подружки, и всё же вытащили на следующий танец, который я танцевал почти на «автопилоте», оставаясь «под впечатлением».
    Я видел перед собой свою танцующею Богиню. Свою Мадонну. Свою Любимую! Я был счастлив, а значит, имел глупое выражение лица. И, конечно же, влюбленное.
    Получив такой аванс благосклонности, решился, наконец, проводить Анну домой, чего ранее никогда не было. События развивались стремительно и непредсказуемо. 
    Я стоял с сигаретой на крыльце клуба, среди таких же как я кавалеров, поджидающих своих барышень. Волнующая минута, и как здесь не закурить!
    Вот и она, стройная, на ходу затягивает поясок своего салатного цвета плащика. Она с подружкой. Но подружка, я знаю, сейчас свернет, ей направо, а Анна пойдет по тротуару прямо, мимо аптеки, вниз по ступенькам, затем через дорогу, на другую сторону улицы. Поворот направо, и вот он, величественный дом Анны.
    Анна простилась с подружкой и быстро, развевая полами плаща, пошла в сторону дома.
    О, этот сладкий миг преследования возлюбленной! Что ещё может сравниться с этим по остроте ощущений?
    Но почему Анна идет так быстро? Ведь она в освещенном зале не стеснялась подойти ко мне…
    И вдруг непредвиденное! Из-за угла киоска «союзпечати» черной тенью загородил мне идущею впереди Анну её одноклассник, её друг, о котором мне рассказывала Анна, и которого я уже однажды встречал с ней во время весеннего нынешнего ледохода.
    По инерции сделав ещё несколько шагов, я остановился в глубокой задумчивости. Это можно сравнить с метким выстрелом влет, если представить меня селезнем, а кого-то, неведомого, охотником.
    В следующую субботу, перед танцами, я зашёл в гости к своему другу Мишке-пограничнику, который, оставив на время отпуска свою Камчатку, приехал погостить на родину.
    Мишке не повезло. Он женился до армии. Жена родила ему сына, а пока он охранял нашу социалистическую родину, она ещё раз вышла замуж. И опять родила…
    Мы не виделись с Мишкой лет семь. И вот он скоро опять уезжал. Теперь  уже навсегда, хотя об этом не знал пока никто…Давно уже нет моего однодетсадника, одноклассника и друга. А в тот вечер мы выпили с ним бутылку водки и отправились на танцы.
    Вообще-то, работая в редакции, да в значительный промежуток до этого, к Бахусу я относился критически. Но здесь сошлись в одно сразу три причины: разрыв с Анной, нелады на работе и приезд друга.
    У стенки на этот раз мы не стояли. Как когда-то, в юные наши нетрезвые годы, выражали себя неистово в этом демократическом танце. В тот вечер мы с Михаилом танцевали в последний раз. Дико плясали. Мы не знали и знать не могли, что Михаил скоро погибнет. Быть может, предчувствовали? Веселье с надрывом. Ухарское…
    А вот и мелодия танго. Смело иду через весь зал и приглашаю Анну. Танцуем и молчим. Оказалось, что смел был я  только при переходе через зал.
    Танцуем второй танец. Я что-то ей говорю. Скорее всего, что-то не то. В конце танца она предложила мне не приглашать её больше сегодня. Я принимаю это как оскорбление и говорю: «Хорошо, хоть успел в руках тебя подержать». Танго ещё не кончилось, но Анна, услышав эту фразу, высвободилась из моего легкого объятия.
    А позднее, после танцев, я впервые был в такой близости от неё. И впервые же был груб и неприятен ей. Я обнимал её, слабо вырывающуюся. «Пусти, пусти меня!» - просила она.
    Сзади нас догоняла весёлая толпа молодежи, и мы, почти поругавшись, расстались.
    Через субботу я опять был у клуба. Трезвым. Пришел к окончанию, не имея намерения блеснуть своими танцевальными способностями. С улицы, через окно фойе, увидел её, танцующею. Она веселилась вместе с подружкой. Она была неотразима и желанна. Но мы пребывали в ссоре. После моего неумелого ухаживания. 
    Танцы заканчивались с минуты на минуту. Чтобы не получилось так, как в первый вечер моего нетелефонного ухаживания за Анной, я решил упредить соперника (возможного) и устроил «засаду» дальше того места, откуда вынырнул в тот вечер её друг.
    Место я выбрал не очень удачное, на крыльце ближайшего к клубу здания, на фоне которого был невидим, тогда как мне была более или менее видна нужная часть слабоосвещенной центральной улицы.
    Захлопали двери клуба, послышались голоса выходящей на вольный воздух молодежи.
    Первой из темноты вышла стремительно идущая Анна. Когда она миновала мою «засаду», я сошёл с крыльца на тротуар и быстро зашагал вслед. Она почти бежала, и чтобы её догнать, я должен был перейти на бег. Но мне  этого делать не хотелось – всё-таки не беговая дорожка. В один из моментов, видя, что мне Анну не догнать, даже хотел вернуться. Выручил меня наш сельский «асфальт», который после дождя всегда становится вязким.
    В туфельках на высоком каблуке не слишком-то разгонишься, потому что прежде чем сделать шаг, надо вытащить из грязи ногу. На мне же были резиновые вездеходы, и посредине улицы я поравнялся с Анной. На мое предложение перенести её на руках она молчаливо отказалась.
    И вот он, спасительный тротуар, спасительная твердь! Анна, почувствовав под собой опору, хотела сделать стремительный завершающий рывок к дому. И она бы сделала это, не возьми я её за правую руку, повыше локтя. А затем в моей руке оказалось её запястье. Тонкое, хрупкое. И в тоже время чувствовалась её сила.
    Я предвидел, что эта встреча наша последняя, что если сегодня она опять уйдет от меня, не простив, не пообещав новых встреч, я её больше никогда не увижу. Школа у Анны – этап пройденный. Скоро она уедет учиться, и прощай навеки…
    Я поднес к губам её руку и прикоснулся к теплой бархатистой коже. Анна отнеслась к этому терпимо. Но второй раз этого она мне не позволила.
    Пока мы с ней стояли на углу улицы у штакетного заборчика и разговаривали, если это можно назвать разговором, я уловил от Анны легкий запах алкоголя, и только теперь заметил, что она несколько сильнее обычного возбуждена.
    - Ты опять принимала алкоголь?
    - Кому какое дело, что я принимала?! – было мне ответом.
    Здесь наш диалог стал ещё более неприятным. Одно то, что вновь увидел её под допингом, изменило моё к ней отношение, и я понял – разговора, какого хотелось бы, по душам чтоб – не будет. Но, тем не менее, я не отпускал её, хотя она этого настойчиво требовала.
    - Хочешь, я тебя ударю? – задала Анна вопрос, который ещё мрачнее сделал моё настроение.
    - Что ж, ударь. Я, наверное, заслужил, - что я ей мог больше ответить?
    Анна хлестко щёлкнула меня по правой щеке.
    - Отпусти!
    Я продолжал держать её руку. Дал ей понять, что, если бить меня по лицу ей доставляет удовольствие, я могу подставить другую щеку.
    Развивая эту мысль, мы договорились с Анной до того, что она влепила мне ещё целую серию пощечин. Била от души, на совесть, и мне было больно. Но я продолжал мужественно держать её руку, хотя уже не знал, для чего это делаю.
    Немного передохнув, Анна влепила мне другую серию пощечин. Но тут она явно переборщила. Этого ей делать не следовало. Это меня разозлило.
    - Ну, а теперь ты будешь рассчитываться за свои ударчики! Мне только тебя один раз поцеловать…
    Мне не стоило большого труда привлечь её к себе, это хрупкое созданье. Она, от растерянности, почти не оказывала мне сопротивления. Обняв её, я стал искать её губы, но Анна мотала головой, закрывалась от меня щитом своей прически.
    Борьба была непродолжительной. Взяв в ладони её голову, повернул желанное лицо к себе…
    … И сразу прошла вся злость. Почувствовал к Анне прежнею нежность. Обнимал её и шептал: «Аннушка, Аннушка…»
    Она уже не требовала, а просила: «Отпусти меня, отпусти меня…»
    «Нет, не удержишь счастья силой, » - решил я в тот памятный вечер, и разжал руки… 
     
    

    
                                                                                                 13.

 

    Первый день осени заявил о себе моросящим дождём. Такая погода всегда вызывала у меня душевный разлад. Капли дождя на стекле напоминают слёзы, которых давно не вытирал со щёк.
    Я сидел за столом и на медицинских весах взвешивал бездымный порох «Сокол». Двухграммовой гирьки не было, гирьку заменяла ещё новенькая двухкопеечная монета, отчеканенная в 1978 году.
    Заряжать патроны – моё любимое занятие. Можно приобрести фабричные, но охота с такими патронами напоминает часто о внесении в родную стихию новшеств  НТР, благодаря которым дичи в окрестных лесах становится всё меньше. Пятизарядные ружья, мотонарты – всё это делает лесных обитателей ещё беззащитнее…
    Вслед за порохом – картонные прокладки, войлочные, вырубленные из старого валенка пыжи, дробь, картонный пыж – и заряд готов.
    Я полюбовался сделанной работой – двухрядьем снаряженных патронов. Теперь уложить в рюкзак необходимое, да сходить поторопить компаньона.
    Во дворе радостным лаем встретила умница Найда.
    - Что, Найда, догадалась? На охоту сегодня идём!
    Найда ещё энергичнее зачастила хвостом.
    В щели почтового ящика виднелись газеты. В газетах оказался почтовый конверт. Адрес был надписан незнакомым почерком.
    «Интересно, кто это обо мне вспомнил?» - подумал я.
    Забыв о том, что надо сходить к соседу и поторопить его, я вернулся в свою комнату, взял ножницы и отрезал узкую полоску ребра конверта.
    «Письмо от Анны!» - на моем лице обозначилась радость.
    Письмо пропитано соком иронии.


    «Здравствуй!
    Ты, наверное, потрясён до основания, но только, ради бога, не вздумай падать в обморок! Нехорошо, конечно, с моей стороны – так жестоко испытывать бедного, горемычного «вьюношу». Я всё это прекрасно осознаю, посему спешу объяснить причину этого необычного письма: просто завтра я уезжаю, и мне было бы непростительно, если б я так и не поздравила тебя с 40-летием со дня выхода в свет нашей замечательной местной газеты! Я бы сделала это гораздо раньше, поверь, но помешали обстоятельства, не от меня зависящие… Но не будем, тебе, неверно, досадно об этом вспоминать?..
    Неудачно, конечно, получилось, сочувствую. Но кто знал, что так все кончится? И все же, не смотря ни на что, позволь выразить своё восхищение и восторг по поводу твоей завидной молодецкой резвости. А она, надо заменить, действительно завидная, не смотря на срыв. Это в 27-то лет, да так лихо сработать! Молодец!! Не каждый способен так отметить юбилей любимой газеты… 
    Короче: адью, дорогой! Я думаю, после моего отъезда ты не умрёшь тут с тоски (с телесной – тем более)
                                                        
                                                                            Недотрога
                                                                           27.VIII-1980
»

    В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату ввалился сосед Радин.
    - Ты чего это, опять курить начал? Бросил, так не кури! - вместо приветствия вымолвил он.
    Я незаметно прикрыл лежащие на столе конверт и письмо.
    - Да вот, что-то зуб разболелся, - соврал я.
    - А я жду тебя, жду…
    - Я готов. Сейчас идём!

    Мотоцикл мы оставили в дощатом гараже, приютившемся на берегу реки среди таких же неказистых сооружений-времянок. Гаражи вытянулись вдоль затона неровной «улицей», и каждый был сколочен по усмотрению хозяина. Здесь, среди гаражей, покоилось несколько старых дощатых лодок, с проваленными, прогнившими боками. Ещё совсем недавно местные рыбаки и охотники пользовались только такими лодками. Теперь все обзавелись легкими и быстроходными «дюральками». Мне даже казалось, что деревянных лодок в пользовании  ни у кого из сельчан не осталось, и очень удивился, увидев однажды, как двое мужиков – старый и молодой – заводили у берега мотор такой лодки. Моторишко, видимо, был совсем старый, и никак не хотел заводиться. Чихал и кашлял как простуженный. Мужикам было неудобно – все, кто оказался в это время на берегу, наблюдали за ними – и они старались побыстрее запустить движок и отъехать подальше от любопытных глаз. Суетились, толкались, раскачивали лодку. Наконец мотор затарахтел, и лодка непривычно медленно двинулась вниз по реке,
    - Что сидишь? Отчаливай лодку!
    Радин – хозяин лодки, а значит, и хозяин положения. Я назвал его, шутя, капитаном. Радин высокий, худой, жилистый. Охота для него – главное развлечение, лучший отдых. А открытие охотничьего сезона – самый большой праздник. Радин – человек не пьющий. Ни в Первомай, ни в иные праздники его нельзя уговорить выпить даже рюмочку, а на открытие осенней охоты он всегда берет с собой бутылку вина, и вечером, озаряемый светом костра, выпивает свой ежегодный стакан вина.
    В ожидании приятной, с ветерком, поездки, дисциплинированные собаки сидят на специально отведенном для них месте. Морды выражают нетерпение.
    Взревел мотор, зачадил сизым дымом, и вот лодка, дернувшись при включении скорости, легко заскользила по серой глади реки.
    Быстро сменяются картины на близком крутом береге, ходко идет «дюралька». Я удобно устроился у без надобности точащего в носовой части лодки рулевого штурвала, и прикрыл глаза. Берега знакомы. Лет десять уже, а то и больше. Каждая коряжина знакома. И, когда путешествие намечалось привычным маршрутом, предпочитал подремать, собраться с силами, ведь бродить среди полуметровых кочек по вязкому, чавкающему месиву – дело нелёгкое. Да ещё помотайся-ка за этим «лосем» Радиным, который, кажется, не знает усталости…
    Не дремалось. Воображение прокручивало картины минувших зимних и весенних дней, когда эта красавица Анна ещё никуда не собиралась уезжать, а ходила в школу, и почти каждое утро её загадочные глаза встречались на моём пути.
    «И надо же было мне, взрослому человеку, встретить эту девчонку! – анализировал я. – Казалось бы, влюблялся уже не своём веку, опыта кое-какого набрался. И первая любовь была, и вторая, и… Говорят, настоящая любовь приходит лишь раз. Когда влюблялся в очередной раз, то и считал эту любовь настоящей, а минувшие – так, увлечения… И вот эта красавица Анна. Угораздило в тот роковой день зайти в магазин, и, увидев её там, влюбиться с первого взгляда! И вот теперь… Окончательный разрыв после юбилейного веселья, отголоски которого долетели и до неё…
    Ощутив на лице капли дождя, вернулся к действительности.
    Дождь мелкий, моросящий, осенний. Первые его капли освежают, и даже приятны, но через некоторое время эта мокрая пыль начинает надоедать.
    До места нашей постоянной охоты оставалось метров пятьсот. Собаки это почувствовали, завертелись. Теперь уже лодка шла не по Оби, а по одной из её многочисленных стариц.
    Берег, совсем близкий, притягивал к себе собак. Им наскучило сидеть без движения. Найда даже встала передними лапами на борт лодки, и мне пришлось пристегнуть к её ошейнику поводок.
    За поворотом лодка сбавила ход, и Радин направил её к берегу, заглушив мотор. Стало тихо, и слышно было, как заскрипел песок под днищем вклинивающейся в берег лодки.
    - Приехали! Выгружайся! – разминая затёкшие пальцы, весело распорядился Радин.
    Выгружаться, перетаскивать на круто восходящий берег рюкзаки, палатку и прочее нужное на охоте добро не хотелось. Сразу бы, перекинув через плечо ремень ружья, отправиться к ближайшему озерку, пройти вдоль заросшего камышом берега в ожидании хлопанья крыльев и кряканья взлетевших уток, и оглушить предвечернею тишину луга раскатистым дуплетом! Но это будет позднее, а пока, умерив охотничий азарт, необходимо позаботиться о ночлеге: установить палатку, запасти дров для костра. Хорошо, если лагерь разбивается на новом, не обжитом ещё месте. Тогда дрова – сухой валежник – рядом: бери сколько хочешь! А там, где костры из года в год разводятся на одном кострище, с дровами значительно сложнее.
    Палатку установили хоть и неровно, с перекосом, морщинами, но быстро. Под днище подстелили приличный пласт сена, надранного из совхозной скирды, почерневшей от дождей. За дровами же пришлось идти дважды в далекий островок осинника.
    Наконец лагерь охотников готов. Теперь можно, опоясавшись патронташем, отправляться в заветные места, где притаились в прибрежной траве озерин тяжелые краснолапые крякаши.
    Мы пошли в разные стороны. Радин на дальнюю гриву, где всегда, по его словам, было полно утки. Я отправился в сторону менее отдаленных водоемов, считая, что если утки есть, они есть везде.
    Найда ещё издали почуяла запах водяного мира, заросшего широкими листьями кувшинок и окруженного нетронутым косарями зеленым барьером осоки. Я осторожно, пригнувшись, стал приближаться к воде.
    Озеро было пустынным. Виднелись среди водной растительности темные полосы – водные дорожки, оставленные водоплавающими.
    - Эх, Найда! Зря тащились по кочкам! – вешая на плечо не нужное теперь ружьё, посетовал я собаке. 
    И тут же, совсем рядом (откуда они взялись?) поднялось из травы два огромных вблизи крякаша. Полет их начинался лениво, с недовольным кряканьем.
    Я вначале вздрогнул, а затем залюбовался летящими над водой крупными птицами. Когда вспомнил о ружье, стрелять было уже поздно.
    - Прозевали!
    Найда утвердительно вильнула хвостом. В глазах её читалось неудовлетворение.
    На листьях камыша заиграл красноватый оттенок закатного солнца. Алая полоска на горизонте после долгого серого дня вызывала хорошее настроение. Не жалко было улетевший трофей.
    Подходя к следующему озеру, я не думал о том, что меня, идущего во весь рост, водоплавающие сразу заметят. Я видел перед собой эти большие глаза Анны, обрамленные прической известной французской певицы. Вспомнились ироничные строки из первого её письма. Хорошее настроение, возникшее от созерцания предзакатной полоски алого цвета сменилось безысходностью положения…
    Хлопанье крыльев и заполошное кряканье взлетевших с озера уток возвратило меня к охоте. Вскинув ружьё, я не сразу увидел табунок взлетевших уток. Стрелять не стал.
    Заметно убавилось света. Багровая полоска заката напомнила занавес, закрывающийся вслед за покинувшим сцену артистом.
    … К лагерю я возвращался в полнейшей темноте. Перелета почти не было. Прилетел лишь один чирок, где-то сел под берегом, куда камыши отбрасывали аспидную тень. Плавал там, цвиркал, но так и не выплыл на светлую полоску воды. Пришлось возвращаться без трофея.
    Радин к моему приходу успел развести костер.  
    - Ну что, охотник? – улыбаясь спросил он. – Как успехи?
    - Что-то не повезло нам, - ответил я, приставляя ружьё к вбитой в землю суковатой палке и сбросив с плеча пустой рюкзак. Подходя к костру, успел заметить разложенных у палатки уток. Четыре. Два крякаша, чернеть и чирушка.
    - А ты, Философ Владимирович, не терял времени даром.
    Радин тихонько засмеялся.
    - Не зря же почти три сотни за ружье отдал. Окупать надо!
    У костра сидеть после ужина одно – удовольствие. Это испытал каждый, кто хотя бы раз ужинал в условиях наших далеких предков, живших ещё в пещерах. Кругом ночь, темень, а у костра тепло и светло. Свет не яркий, не электрический. Естественный, красноватый. Лица от этого света бронзовыми становятся, как лица индейцев. Думы разные навевает огонь.
    - О чем задумался? Уток улетевших вспомнил?
    - Да бог с ними, с утками…
    - О чем тогда?
    Думал я о ней. Но разве скажешь об этом Радину, который, наверное, уже и забыл о том, что в жизни, кроме охоты и здания редакции существует ещё такое волнующее чувство – любовь?
    - О напряженности международной думаю, - соврал я. – Всё никак не могу понять, когда эти американцы утихомирятся…
    Говорить о политике Радин любитель. Он считал себя в этом вопросе хорошо подкованным. Кроме различных газет, он, единственный в районе, выписывал журнал «Вопросы философии». Поговорили о политике американцев. Радин растолковал мне её сущность.
    - У них там все покупается и продается. Они на таких войнах, как во Вьетнаме была, наживаются…
    Радин говорил долго. И неприглядными на фоне этого костра казались мне торговцы оружием.
    Наговорившись о политике, переключились на сельское хозяйство. Эта тема для Радина была тоже близкой. Стали критиковать совхоз, носящий имя райцентра.
    - Всё же, если стог частника – сразу определишь, - начал Радин. – Как игрушечка! На таком ни капли воды не задержится. А совхозные возьми… Стоит скирда – как старая лошадь с проваленной хребтиной. Сколько гниёт сена!
    - Это правда, - согласился я. – Сам убедился сегодня.
    - А всё потому, что контроля нет, и ответственности никто не несёт. Заставить бы заплатить за порченое сено, вернуть деньги, что за него получили…
    - Между прочим, мы тоже сегодня пару хороших навильников сена загубили, на котором спать будем…
    - Ох ты, время-то! – спохватился Радин. – Всё, ложимся спать.
    В палатке было совсем темно. Под брезентом шуршало сено. Где-то, невидимые, летали, издавая жалобные звуки комары.
    Радин почти сразу засопел. А я ещё долго лежал с открытыми глазами. Думал о том, как быстро пролетели самые счастливые дни…


                                                                                                14.

 

    Наша «Ракета» отчалила от пристани Тишайшего в полдень и, выйдя на крылья, стремительно двинулась вниз по Оби. И вот уже скрылись за поворотом покосившиеся домики Береговой улицы, и телевышка на Остяцкой горе. Прощай, родное селение! Прощай, отческий кров! Прощайте, ущербные, изломанные тротуары! Прощай Клубная роща! Прощай Лесное озеро!
    Как много дорогих сердцу примет на родине. Все эти знакомые леса и перелески, не раз исхоженные с ружьем. Футбольное поле, на котором прошло детство. Совхозные амбары, где промышляли пацанами горох. Каменная школа, из которой изгнали за недостойное поведение…
    «Ракета» слегка вздрагивает, преодолевая волнистую рябь реки. Мы с другом Сергеем Гусевым, кудрявым, веселым парнем с мулявинскими усами, пьем пиво, которым нас угощает попутчик и почти коренной житель города Нефтеграда, куда мы с другом едем на поиски счастья.
    С карьерой журналиста покончено раз и навсегда. После юбилея оставаться в том уважаемом учреждении не представлялось возможным.
    И все же не это было главной причиной, заставившей меня в компании друга покинуть родное село, где гостила у своей мамы приехавшая на каникулы Анна. Причина крылась именно в том, что в Тишайшем находилась Анна. Я уезжал, чтобы сохранить хоть какие-то отношения с дорогим сердцу человеком. Я уезжал от себя, противоречивого и импульсивного, непоследовательного, непредсказуемого.
    Год спустя, накануне эмиграции в Нефтеград, когда я             узнал о приезде Анны на каникулы в Тишайшее, позвонил ей. К моему великому удивлению, она говорила со мной приветливо, быть может, даже ласково. В голосе её слышалась теплота и нежность. В первый раз за всё время нашего знакомства назвала меня по имени. Я просто не верил себе! Ради такого разговора можно вынести любые невзгоды, преодолеть любые преграды, пережить самые черные дни – лишь бы вот так, слившись с телефонной трубкой, жадно слушать родной, любимый голос. Если есть миг счастья – это был он!
    Этим летом я видел её совсем другой. Она повзрослела за год. Теперь это была уже не хрупкая девчонка, а молодая, привлекательная, женственная… Нет, женщиной назвать её в то время я не мог. Или не хотел.
    … Она танцевала в нашем старом клубе, в красном свитере, облегающим её, стройную, ещё более красивую, изменившую прическу. Ей была к лицу короткая стрижка.
    Я наблюдал за ней издалека, любуясь, любя и терзаясь тем, что не могу к ней подойти вот сейчас, в многолюдном зале. И после танцев к ней не подойду. Не имею права…
    - Смотрите, ребята, не ссорьтесь там ни с кем, - наставлял нас на путь истинный новый знакомый. – На севере свои законы.
    - А сколько ты получаешь? – спросил любопытный Серега, потягивая прямо из горлышка дармовое пиво.
    - Да какие сейчас деньги! Одна работа осталась. Это раньше платили. По тысяче и больше. Сейчас семьсот – и то за деньги считают… Значит, поняли, куда обратиться? В НГДУ, или в нашу автобазу…
    В Нефтеграде судьба развела нас. Хотели работать вместе, жить вместе, летать на вахту и с вахты вместе. Не получилось. В отделах кадров сидели непоколебимые тети, непоколебимые были и начальники этих организаций. Никому не было дело до того, что мы друзья и хотим идти по жизни рядом. Он электрик, я – шофер. Брали либо его, либо меня, либо вообще никого. И расстались мы. Он улетел на вертолете в Комсомольский. Мое устройство затянулось чуть дольше.
    Сереге повезло больше. Работал он по 15 дней через 15. 15 дней дома, 15 – на работе. Почти сразу он встретил там, в Комсомольском, молодую женщину, носящую такую же как у Сергея фамилию. Они поженились, и теперь летали с вахты и на вахту вместе. Однажды я встретил в Нефтеграде юную чету. Поболтали, как это водится, «на бегу». Сергей сказал, что покупает «Москвич». И действительно, вскоре Сергей гонял на красном «Москвиче» по улицам Тишайшего.
    Однажды, когда наши перевахтовки совпали, я зашел к Сергею. Дверь открыла его женушка.
    - А его нет дома, - сказала, хотя я знал, что Серега дома. И действительно, немного погодя, из дальней комнаты послышался пьяный возглас хозяина квартиры: «Кто там?!»
    Сколько зла, сколько горя несет людям водка! Алкоголь. Никотин. Все это дурман, наркотики. Менее слабые, чем те, которые продаются контрабандно. И все-таки, все-таки… если менее сильное средство удвоить, или утроить…
    Водка, алкоголь. Не вы ли стали причиной разрыва с Анной? Сначала – после танцев, затем – после юбилея…
    Был теплый, дружеский разговор с Анной. Она уже простила мне всё, и, быть может, даже хотела увидеть меня – разве скажет? А на другой день… К Сереге приехал его брат с друзьями, и, естественно, перед поездкой на рыбалку, распечатывались бутылки, наливались стаканы… И оказался под рукой телефон… И опять: «Больше не звони». А вечером встреча с юной представительницей древнего увлечения… А утром – строгий взгляд с портрета любимой. Что это за чехарда? Для чего все это? Кто виноват? Ты, алкоголь! И я, и Серега, и тот, кто делает и продает дурман.
    Вот так всегда: «Кто виноват?!».  И начинают искать, и находят. Стрелочника.
    Нет, с алкоголем у меня особые счеты… А Серега, этот балагур, весельчак, бабник… Серега. Как же так, Серега? Ты сел за руль, «под газом», ты поехал от жены к любовнице, в соседнею деревню. Как ты ехал? Ты же плохо видел дорогу. И вот «Камаз». Что там произошло? Ты врезался в прицеп. Так говорят. И – точка. Тебя больше нет, Серега! Нет тебя…


                                                                                             15.

           
    Пролетел ещё один год. Медленно миновала зима. За эти полтора года Анна написала в ответ на мои письма и телеграмму в стихах три коротеньких письма. Два из них сердитые, и, последнее, чуть теплее. В последнем письме Анна давала мне благословление, согласие на устройство моей дальнейшей жизни…
    « А обо мне, наверно, лучше забыть…» - заканчивала так последнее свое письмо ко мне Анна.
    Весной пришлось взять отпуск. В конце марта. Тому было несколько причин. И одна из них, наверное, увидеть Анну. Нет, не забывалась она. Такое впервые творилось со мной. «Стаж» моей любви к Анне насчитывал уже четыре года. Это выходило за обычные рамки. Это подходило под определение «настоящей любви».
    И вот я покупаю билет на поезд в город Анны. Я еду в поезде и не знаю, зачем и кому это нужно. Поздно. Если бы год назад. Почему я не сделал этого год назад? Отработал вахту, и 15 дней – полнейшая свобода! За 15 дней можно до Африки сгонять. А здесь – совсем рядом… Что меня сдерживало? Почему?.. Вопросы, вопросы, вопросы… А колеса стучат, стучат, стучат. Монотонно. Покачивает вагон поезда, идущего в Бесконечность, в Никуда. Надо было сойти на первой же остановке. Еще там, в Тишайшем. Что за дикий эксперимент решил  я провести над собой?
    На вокзале ко мне подошел солидный мужчина, водитель государственной «Волги». Его, видимо, привлек мой рассеянный вид.
    - Куда тебе? – спросил усатый дядька.
    - В гостиницу, - ответил я.
    - В какую? Здесь много гостиниц.
    - В самую шикарную! – сказал я, изобразив из себя состоятельного человека.
    - В «Кузбасс»? Трояк заплатишь – увезу.
    Что такое «трояк» для северянина? Так, мелочь.
    Гостиница оказалась совсем рядом, и я понял, что усатый дядька взял с меня с лихвой. Но это не смущало. Мысли были там, за стеклянными дверями серого здания, к которому меня довез хозяин «Волги». Как встретит администратор? Найдет ли для меня номер на 2-3 дня? Вахтовый метод работы утвердил во мнении о том, что места в гостиницах есть всегда, но… не для всех.
    Крепость «Кузбасс» охраняли две хорошенькие женщины. Администратор Наташа даже казалась слишком молодой для этой ответственной должности.
    - Мест нет, - вежливо, но твердо сказала она. – Видите табличку?
    «Вот оно, живое дело! – подумал я. – Сейчас брать будем крепость. Приступом».
    Нет, не сдавалась Наташа. Привыкла она к подобным натискам.
    - Я же сказала, мест нет.
    «Эх, Наташа, знала бы ты, зачем я приехал в ваш дымный город! Где-то на одной из улиц живет Анна. Разве поймешь ты это?..»
    Я представился неизвестным, но подающим надежды поэтом. Бросил Наташе несколько комплиментов. Я сразу почувствовал её близкое поражение и сдачу крепости, которое было неизбежно вследствие её же неотразимости. Хороша, ничего не скажешь.
    У меня в блокноте оказалось понравившиеся мне стихотворение Евтушенко, начинающееся так:
«Не используй свой гений, Поэт,
ореол, перед коим робеют,
и опальный отлив эполет
для добычи любовных трофеев…»
Далее – на эту же тему.
    На любезно предложенном мне листке бумаги я приделал к этому стихотворению свой вариант концовки, которая выглядела так:
«Но позволить ты можешь, лишь раз,
обходя все земные законы,
упросить о вселенье в «Кузбасс»,
где дежурят такие мадонны!»    
    Прочитав это, хранительница храма пришла в восторг. Все-таки, Евтушенко – сильный поэт. Даже с моей корректировкой…
    В номере был телефон, телевизор и кровать. В буфете докисало пиво. Где-то, совсем рядом, жила своей жизнью ничего не подозревающая Анна. Я пил не очень свежее, но дефицитное в наших краях пиво и разрабатывал план.
    «Завтра – 1-е апреля, - рассуждал я. – В крайнем случае, всё можно обратить в розыгрыш. Всё же 1-е апреля…»
    На другой день, хорошенько выспавшись, поехал на такси по адресу, на который прежде посылал письма. На мне было серое демисезонное пальто, воротник которого был поднят. По случаю весны и теплой погоды, шапку оставил в номере. С собой у меня был конверт с письмом к Анне, если её не окажется дома.
    Таксист сказал, что долго ждать меня не будет. Я пообещал, что если это не здесь, или я не найду искомое, то немедленно выйду, а если задержусь, то, немного подождав меня, может уезжать.
    В комнате № 124 про Анну никто ничего не знал.
    - Не живёт?
    - Нет, - отвечали мне хором девушки-якутки.
    - И не жила?
    - Нет.
    Вышел из здания в расстроенных чувствах, не понимая, в чём дело. Номер дома тот, номер комнаты тот, а никто про Анну не слышал и не знает.
    Таксист уже поехал, когда я вышел на крыльцо. Увидав меня, остановился, сдал назад.
    - Ну что? – спросил он, когда я устраивался на переднем сиденье.
    - Не нашёл. Не живет она здесь.
    На другой день я опять был у этого здания. Уже 2-е апреля… Оказалось, что я искал не в том общежитии. Они, два серых здания, стоят углом друг к другу.
    И вот она комната «124». Стою и жду. Открылась дверь. Нет, не Анна.
    Девушка прошла мимо меня, взглянула. Возвращаясь в комнату, опять окинула взглядом. Что-то, видимо, уловила своим женским сердцем.
    - Скажите, - обратился я к ней, когда она уже бралась за ручку двери. – Анна здесь живет?
    - Здесь.
    - Она дома?
    - Дома. Позвать?..
    - Позовите…
    Через минуту, наверное, или больше, или меньше, вышла Анна. Увидела меня. Приятно удивилась. Поздоровались.
    Она показалась мне в этом полутемном большом коридоре маленькой и не такой уж красавицей. Она не вызывала в этот миг восхищения. Одета была в тренировочные брюки и свитерок.
    Пригласила в гости. Обоим нам было неловко. А тут ещё сожительницы.
    В глаза сразу же бросилась нарисованная на стене женщина с закрытыми веками.
    - Это «Спящая Совесть», - пояснили девушки.
    Разговор не клеился.
    - Может мне в магазин сходить, за коньяком?
    - Мы коньяк не пьем, - почти хором ответили девушки.
    - А что же вы пьете?
    - Водку!
    Сборы были недолгими. По дороге к этому дому я видел на своем пути магазин, где продавалось спиртное. Были там и водка, и коньяк, стояли разные вина. Ещё то время, доперестроечное. 
    Когда я выставил на стол бутылку коньяка, послышался недовольный голос девушек:
    - Лучше бы водки!
    На столе стала появляться закуска.
    - Анна, тащи сюда свою курицу!
    Анна готовила курицу для своего супруга. Да, она была несвободна. Супруг её, врач, должен был скоро вернуться с работы.
    И он, действительно, скоро вернулся, не успели мы выпить по первой.
    Он оказался невысокого роста, симпатичный, разговорчивый, энергичный. Пришёл он не один, с другом. Быстро «сообразили» ещё на пару бутылок водки. В общем, веселье предстояло нешуточное. И оно началось. Я играл роль старого друга – другая была занята. Анна вела себя очень скромно, почти не пила. Сидела рядом с супругом. Видно было, что влюблена.
    Под действием алкоголя наступило всеобщее расслабление. Появилась гитара. Супруг Анны оказался неплохим исполнителем. Сочный, молодой голос, красивый рот, ровные белые зубы. Я смотрел на этот поющий рот, и понимал, почему Анна любит этого человека. Она тоже смотрела на него, поющего, с любовью, и покачивала в такт головой.
    В одном из антрактов мы стояли с Анной в коридорчике между комнатой и общим коридором. О чем-то говорили. Она пробовала курить. Неумело. Я ей назвал номер своего телефона, а так же номер номера и сказал, что здесь нам поговорить не дадут, пусть позвонит завтра…
    Прошёл мимо туда-сюда супруг Анны, и, чтобы не осложнять её положения, мы вернулись к столу.
    В конце веселья в общежитие приехала скорая помощь. Кто-то то ли отравился, то ли кого-то побили. Бригада скорой помощи оказалась знакомой супругу Анны. И они присоединились к нашей компании. Откуда-то появился спирт. И люди в белых халатах, в рабочее время, слегка погуляли с нами. Они же и увезли меня в мой отель.
    На другой день мне неловко было смотреть на себя в зеркало. Без всякой надежды ждал звонка. И на следующий ждал звонка. А потом истекло время моего пребывания в «Кузбассе».
    И опять поезд. В обратном направлении. Ночной вагон.
    «Вот достойный конец этой повести о любви», - думал я, и сердце моё сжималось от боли. Быть может, и слёзы текли по моим щекам…
    Десять лет прошло с тех пор, когда я впервые набрал номер телефона Анны. Десять лет я вижу её, идущую мне навстречу с портфелем в руке, с румянцем на щеках. На длинных ресницах иней.
    Я вижу её танцующую, в красном облегающем свитере.
    Я вижу её с сигаретой… Нет, я не вижу её такой. Я вижу её без сигареты. В голубом выпускном платье, о котором она рассказывала по телефону.
    Спасибо тебе, Анна за то, что ты подарила мне. Ты подарила мне счастье любить. А это немало.