мечты иногда сбываются

                                                              1.

 

     Холодным февральским утром я вошёл в первый вагон поезда, который следовал в Никуда. Почему именно в этот вагон, этого поезда?.. Если бы мы выбирали всегда именно те поезда, именно тех коней, не происходило бы ни крушений поездов, ни столкновений автомобилей. Одним словом, жилось бы всем легко и  счастливо, совсем как в раю. Правда, как в раю, никто не знает, но говорят, лучше чем у нас. Посмотрим…
    Впрочем, вернемся к нашим вагонам. Итак, свежевыкрашенные розовые вагоны. Февраль. Холодное утро. Поезд тронулся.
    Вагон представляет из себя комнату вполне обычную. Два конторских стола, один телефон. Стол завален бумагами. Пепельница с окурками. Один еще дымится.
    « С этим надо будет кончать,» - подумал я.
    Собственно, когда я вошел в вагон, который оказался вдруг комнатой о двух столах, с окурком в пепельнице, ещё дымящим, я и думать не думал о том, что это вагон розового поезда, который вот так застучал на стыках в неведомое Никуда. То, что это вагон, я понял чуть позднее, после нескольких телефонных разговоров. Только тогда, после нескольких телефонных разговоров, этот вагон вдруг закачался и тронулся, и мы поехали.
    « Стук, стук, стук…» Нет, это не колеса поезда. Это машинистка нашего учреждения печатает мою рукопись. Да, я устроился литсотрудником в одно маленькое издательство. Районное. Издательство наше занималось выпуском различных бланков, брошюр на производственную тематику. Но главным направлением нашего издательства был выпуск районной газеты. Коллектив издательства, которое в простонародье называли редакцией, был сильный и сплоченный. Возглавлял его опытный редактор, в прошлом поэт, Федор Александрович Зощенко, однофамилец писателя. Второй по величине фигурой издательства был, конечно же, Мефодий  Иванович Урзин. Начинали они вместе с В. Липатовым. Но Липатов вышел на мировую арену, тогда как Урзин с областной спланировал до районной. На почве некоторого пристрастия к горячительному, что начисто перечеркивало все его промежуточные воспарения. Но дело макетирования знал настолько хорошо, что мог совершать сие с закрытыми глазами. Ещё одной отличительной чертой Урзина  было его пение. Он начинал петь до того неожиданно и до того громко, что на почве этого случались иногда разные курьезы. Например, секретарша дважды роняла на пол разнос со стаканами, и в эти два дня сотрудникам издательства пришлось обойтись без чая. Однажды пострадала посетительница, которая, проходя по коридору и услышав возглас Урзина (ведь не в оперном же театре!), потеряла сознание, а, падая, получила сотрясение.     Философ Владимирович Радин долгое время работал заместителем Зощенко, был, так сказать, идеологическим наставником издательства. Человек глубоких убеждений, правильный, трезвый. Непризнанный писатель. Впрочем, пока непризнанный. Ведь история богата различными примерами…
    Андрей Иванович Захаров являлся сильным стилистом и знатоком сельскохозяйственной индустрии района. Павел Леонидович Рёмин – именно тот человек, который перед моим приходом в кабинет, оставил не затушенный окурок. В дальнейшем он уже не курил в кабинете, и оказался довольно милым человеком. Чернявый, улыбчивый. В издательстве, впрочем, он был человек временный, и потому и работал как временщик, не вникая глубоко в суть. Если надо было подготовить отклик на какое-нибудь постановление, он выходил в коридор, где хранились подшивки газет и, почти слово в слово, перекатывал из «Правды». Когда его уличали, он говорил одно: «А зачем изобретать велосипед?!»

                                                              2.

 

    «Внимание! Вниманий! Поезд отправляется! провожающих просим покинуть вагоны!»  
    «Внимание! Кто считает, что вагоны нашего поезда окрашены слишком бледно, просим покинуть вагоны!»
    Эх, вокзальная суета! И куда все едут? Не протолкнутся, яблоку негде упасть. Безобразие! Да, безобразия в нашей жизни ещё много. Сорок лет уже боролось издательство «Знамя» с различными безобразиями и упущениями, а они все-таки еще имели место в виде отдельных недостатков и досадных мелочей. Подобно Дон Кихоту набрасывался на эти недостатки славный рыцарь пера Радин, бичевал их едкими словами Урзин, с цифрами выступал против них Захаров, давил изобретенным кем-то велосипедом Рёмин, и все это под чутким руководством Зощенко, а недостатки в виде имеющихся ещё недоработок всё же продолжали существовать. И тогда в борьбу включился я, молодой и подающий некоторые надежды (которые я подаю и теперь, спустя десять лет, но тогда я был моложе, и надежды были свежее, зримее).
    Раз в неделю творческий коллектив издательства собирался на летучку. Обсуждались итоги работы за минувшую неделю, намечались новые цели. Каждый раз кто-нибудь делал обзор. Зощенко строго поглядывает на нас, восседая за своим столом величественно и в меру демократично. Мы – за длинным, приставленным перпендикулярно к редакторскому столом. Все как в высоких кабинетах. Обзор делает Урзин.
    - В целом с задачей своей наши работники, хе-хе, гм-м, справились. Особенно заметен материал Захарова. Рёмин хорошее выступление подготовил… Фотографии были. Бледновато, но все-таки… пятно в номере… Но вот некоторые… молодые сотрудники… ха-ха, гм-м… Что это, шедевр что ли? Сто сорок строк в номер, когда все по триста дают. Так дело не пойдет, надо работать!
    - Мефодий Иванович, не сгущай краски, - поправил Урзина Зощенко. – Антон работает недавно, пришел к нам, как вы знаете, с производства…
    - Да я что? - заулыбался Урзин. – Только ведь план – для всех закон, ха-ха, гм-м. Давай, Антоний, подтянись!

 

                                                               3. 

 

    Село Тишайшее уютно расположилось на левобережье величавой Оби, в среднем течении реки. Если бы Гоголь побывал в свое время на Оби, как раз в районе Тишайшего, вряд ли человечество было бы осчастливлено знаменитым: «Чуден Днепр в тихую погоду…» Впрочем, каждый свою речку хвалит. Да и как не хвалить, когда и вскормила, и вспоила, одела, обула. Обь-матушка, кормилица. Пока в верховьях заводов не понастроили, рыбу голыми руками брали. И какая рыба! Не знали сибиряки, что живёт, существует где-то в океане рыба минтай. Обходились своей рыбой, ловили её без оглядки на рыбнадзора, потому что каждый рыбак был рыбнадзором, и осетриной в то, дозаводское время, удивить трудно было. Да, было. Было, да сплыло. Сплыла рыбка отравленная в море-окиян. А в замен минтая безглавого завезли. Знаменито пахнет, когда хозяйка минтая поджаривает. Эдакий едкий запах, как в бане. Хорошо, лаврушка выручает – любые запахи отшибает. Да лучок репчатый, да маргаринец, а то и сливочное маслице (тоже исчезло, вместе с осетриной, с прилавков Тишайшего, хотя коровы не в реке живут, на суше. Только вот пьют, наверное, не кипяченую…)
    Одним словом, потеснил минтай осетрину. Да что там осетрину, когда даже чебака, окуня вытеснил с прилавков. Щука ещё как-то ухитряется с минтаем конкурировать. Пока. О, как она, щука, ненавидит этого самого минтая! «А попадись ты мне в реке, противный, я тебя хоть с хвоста, хоть с головы заглочу! Да что с тебя взять? У тебя и головы-то нет!» - глядя на лежащие горкой на витрине тушки минтая, раскрывала беззвучно пасть свежевыловленная зубастая речная хищница щука. Но щуку скоро забрали.
    - Пожарю, - говорит солидная женщина с хозяйственной сумкой в руке. – Рыбы нет, так хоть щуку купила… 
    «Слишком мрачно рисуешь! – может возразить работник рыбоохраны. – Есть ещё рыба в Оби!»
    «Дорогой мой, зачем ты говоришь мне это? Ты поведай свои тайны той женщине, которая только что купила говорящую щуку. Быть может, они обе набросятся на тебя! Рыбаки вас побаиваются, а женщина, да еще у нашего прилавка – это совсем другое дело…»
    И все-таки, не смотря на то, что экология значительно нарушена, что цвет реки несколько изменен, Обь еще живет, надеется. Украшает собой как может лицо села.
    Начинается Тишайшее прямо от реки, на низком, затопляемом весной, в половодье, береге. Большая вода бывает не каждый год. Не каждый год люди плавают по улицам на обласках и лодках, швартуясь у крыльца собственного дома. В такое время улица Береговая мало чем отличается от улиц Венеции. Разве что архитектурой, да и гондол сибиряки не держат.
    Архитектура – один из нерешенных на данном этапе вопросов. Немало ветхих, покосившихся домишек представляется свежему взору. Здесь можно без особых финзатрат снимать кинокартины о старой, дореволюционной деревне, когда бедным крестьянам угнетенной России приходилось ютиться в подобных строениях. Быть может, отцы Тишайшего как раз ждут наезда кинематографистов, и потому не сносят ветхих домишек, многие из которых давно заброшены…
    Но с реки не увидишь всего Тишайшего, и эти домишки являются как бы визитной карточкой села, но «карточка» отпечатана так давно, что не отражает сути настоящего. Хотя, с реки же, видна телевышка, видны некоторые каменные дома на высоком холме, поросшем березами и простирающимся вдоль реки от горизонта до горизонта.
    От вокзального помещения пристани до подножия холма, где-нибудь около трехсот метров, надо пройти по деревянной эстакаде-тротуару с занозистыми перилами, покоящейся на вкопанных в болотистый грунт двухметровых столбах. Здесь – излюбленное место влюбленной молодежи. Этим же тротуаром пользуются прогуливающиеся пенсионеры и деловые люди пристани, а так же все приезжающие и отъезжающие водным транспортом.
    Тротуар этот – одна из достопримечательностей Тишайшего, и поэтому его постоянно обновляют и ремонтируют, когда крен плоскости тротуара в ту или другую сторону становится выше допустимого. Расшатывает тротуар в разлив, корёжит, но ничего другого пока не придумано. Привычное дело. К тому же экзотика, острые ощущения. Только, ради Бога, осторожнее, не поскользнитесь в дождь, не занозите руку, касаясь заусенистых перил! 
    И вот опасный участок пути пройден. Начинается обычный дощатый тротуар с торчащими гвоздями, лежащий уже на твердой земле. Это как раз та улица, на которой в уютной небольшой рощице расположилось издательство. От издательства, перпендикулярно к издательской улице, начинается главная улица села. Начинается она крутым подъемом на тот самый холм, который виден ещё с реки. Этот подъем сельчане называют «Больничной горой», поскольку в конце подъема, справа, расположена районная больница. Затем уже, на ровном плато холма, тоже справа, идут здания аптеки, Дома культуры, кинотеатра «Обь», универмага, а ещё далее – жилые дома. Слева улица начинается зданиями райкома партии и райисполкома. Административные здания, так же как и здания соцкультбыта типовые, а потому мало что дающие колориту села. Украшает центр села «Клубная роща», где вперемешку с древними березами вечнозеленые кроны кедров. Могла бы добавить неповторимость селу белокаменная церковь, но верхушку церкви разрушили, когда рушилось в России очень многое. Позднее в церкви, реконструированной под обычное здание, разместились АТС и радиоузел. А хотелось бы взглянуть, какие они были, эти купола!
    Впрочем, Тишайшее – не туристический центр. Обычное селение, люди которого занимаются обычными, будничными делами – сельским хозяйством, лесопилением и т.д.
    Обычное село. И тем не менее, для того, кто здесь родился и вырос – это самое лучшее место на планете, это такое место на планете, куда тянет вернутся, как бы далеко не уехал. У каждого человека должна быть такая точка на карте. Родина. О том, что без родины нельзя, нам ежегодно напоминают эмигранты-журавли. Эмигранты на время зимы. Сейчас февраль, конец февраля. Уже скоро. И прилетят журавли. И скворцы прилетят. И озвучат село. И ни один селянин, увидев и услышав первого скворца, не сможет не улыбнуться.


                                                               4.

 

    Анна держала на коленях учебник по физике для десятого класса. Только что звонила подружка. Поболтали, договорились сходить в кино. И вот в руках опять физика. «Зачем физика, если я буду поступать в институт культуры? Зачем библиографу знать физику?..»
    Зазвонил телефон. Анна отложила учебник и, легко и упруго оттолкнувшись от дивана, поднялась, стройная, прошла на кухню, где был установлен телефон.
    - Да-а-а…
    Трубка молчала.
    - Алло…
    Опять молчание.
    Анна, выждав ещё несколько секунд, положила трубку на рычаги. Молчание, загадочность. Анна сразу почувствовала, что это не просто розыгрыш. Кто-то хотел поговорить с ней. И – не решился. Она сразу вспомнила последнюю репетицию танцевального. Они репетировали на сцене школьного актового зала. В зале было двое юношей из параллельного класса. «Может быть, кто-то из них?» - подумала Анна.
    Она вернулась в комнату, присела на диван и раскрыла учебник. Какая скучная наука! Законы, формулы. Телефон – это тоже из области физики. «Кто же это звонил?» - девушке в семнадцать лет, накануне весны, накануне самостоятельной жизни (после экзаменов и выпускного бала) этот вопрос совсем не безразличен.
    На следующий день, примерно в тоже время, звонок повторился. Анна занималась литературой. Она так же легко и изящно оттолкнулась от дивана, и пружинистой походкой пошла на кухню. Она была уверена, что звонит он, потому что с подружкой уже поговорили, решили вечером сходить в кино. И вот трубка снята, вот она приближается к скрытому прической уху, а другим концом к слегка приоткрытому рту. Большие глаза вопросительно смотрят на аппарат.
    - Да-а-а… - приветливое приглашение к разговору, но трубка таинственно молчит.
    - Ну хоть слово…
    Трубка продолжала молчать. Длинная пауза. Это всё же был какой-то контакт. Но чувство достоинства требовало умерить любопытство, и Анна положила трубку. Даже, как ей показалось, бросила.
    Вернувшись на диван, она не раскрыла книгу. Она откинулась на спинку дивана и, прикрыв веками чуть затуманенный взгляд, задумалась, пытаясь мысленно нарисовать образ таинственного поклонника. Да, она была уверена, что этим звонком начинается в её жизни что-то новое, необычное. Быть может, любовь…
    Вечером, когда они с подружкой отправились на киносеанс в новый кинотеатр «Обь», Анна  бросала незаметные взгляды на проходящих молодых людей, так, чтобы не показаться нескромной, и в тоже время заметить, не смотрит ли кто-нибудь на неё особенным, влюбленным взглядом. Смотрели на неё многие, ведь девушка она видная, и кто-то даже сказал, что она походит на итальянскую кинозвезду Софи Лорен. Но это всё были взгляды не те, какими выражают любовь. Обычные взгляды, как на хорошенькую…
    Кинофильм оказался скучным, и подружки ушли, не дождавшись конца сеанса.
    На улице смеркалось, южный ветер дышал по-весеннему, чуть влажно.
    - Не обратила внимания, как он посмотрел на тебя? – спросила подруга у Анны. 
    Анна обернулась, но увидела лишь спину молодого человека в сером пальто.
    - Не заметила.
    - Не он ли тебе звонит?
    У перекрестка подруги расстались.


     
     
                                                                 5.

 

    Рёмин ушёл в соседний кабинет. Первая полоса закончена, информация по телефону собрана ещё утром, и уже в наборе. Время послеобеденное. Только что женщины разнесли чай в тонких стаканах в подстаканниках. Позванивая ложечкой, я вспомнил опять эти большие глаза молоденькой девушки, ученицы десятого класса. Я заметил её летом, в магазине, расположенном как раз на середине «Больничной горы». Сначала, как у Гоголя в рассказе, увидел её со спины. Фигурка словно скульптором вырезана. Затем в профиль, а когда девушка повернулась ко мне лицом и направилась к выходу из магазина, глаза её произвели незабываемое впечатление. У Гоголя, как известно, герой рассказа очень расстроился, разочаровался, когда красивая со стороны спины девушка обернулась. Мне же значительно повезло.
    Вышел почти следом на высокое крыльцо продмага. Девушки уже не было. Облокотившись о перила,  чуть взгрустнул. Почему так: красивое – рраз! – и исчезло, а безобразное может подолгу маячить перед глазами?
    А в конце зимы эту девушку я стал встречать по дороге на работу. Девушка шла в школу, которая рядом с нашим домом, а я шел в издательство, которое, как выяснилось позднее, рядом с домом очаровавшей меня.
    Долгое время я не знал её имени. Однажды, побывав в школе, в которую не заходил лет десять, на школьной «Доске Почета» увидел её фотографию. Это был сюрприз! Я узнал имя и даже фамилию. А услужливый телефонный справочник подсказал мне номер телефона Анны.
    И вот он, телефон, на полированном письменном столе, рядом с подстаканником. Набирай номер, и ты услышишь её голос. Её, ведь родители, наверное, на работе.
    Все-таки, как нетрадиционно началась любовь! Не традиционна для времени Гоголя. Тогда ещё барышни не имели домашних телефонов, и, конечно же, были во многом обделены. А, может быть, защищены?  Телефон, телефон… Как изменил ты жизнь, как ты могуществен! С твоей помощью можно войти невидимкой в любой дом, проникнуть по тоненьким проволочкам в любую крепость.
    Нет, не сразу я набрал её номер. Вначале была борьба. Борьба этих двоих, заключенных во мне, один из которых всегда положительнее и разумнее другого. Один говорит: «Давай позвоним, номерок-то есть!» Другой говорит: «Нельзя! Она ещё школьница, девчонка совсем, а ты, переросток, намного её старше… Не имеешь права!» «А если это любовь?» «Мало у тебя было влюбленностей?» «А эта – последняя. Я чувствую. Я уверен в этом!». «Ты всегда говоришь так. Попей лучше чаю…».  «Тебе-то она, что, не нравится?». «Нравится». «Ну, так в чем дело? Набираем?!». «Повремени…». «Ты представляешь, какой приятный голос должен быть у неё?». «Представляю». «А не хочешь послушать? Мы ничего говорить не будем, только голос послушаем…».
    И вот я набираю её номер. Слышу гудки, значит там, в её квартире, раздаются звонки. Я, на расстоянии, воздействую на неё. Я заставляю её подойти к телефону, поднять трубку, что-то сказать…
    - Да-а-а… Алло… - голос мелодичный, теплый. Такой можно слушать до конца своих дней. Но праздник ее голоса был краток. Не дождавшись ответа, Анна положила трубку.


                                                               6.

 

    На следующий день, примерно в это же время, я опять набрал номер телефона Анны. Мне снова понадобился допинг её голоса. И я его получил.
    Опять: «Да-а-а… Алло…» С моей же стороны ничего кроме молчания. Я, как последний трус, прятался за возможности телефона. Я играл в невидимку. Игра эта была вынужденной. Без голоса Анны обходиться уже не мог, хотя ежедневное его звучание длилось какие-то секунды. На третий день к «Да-а-а…» и «Алло…» добавилось ещё: «Ну хоть слово…», и все-таки весь односторонний разговор, вместе с молчаниями, длился не более 20 секунд. На четвертый день я заметил в голосе Анны нотки неудовольствия, и мне стало ясно, что ещё один два моих звонка, и я её голос более не услышу, не станет она подходить к телефону. Да и что эти 20 секунд! Мне хотелось слушать её голос, как слушают любимую песню. И я заговорил. Нет, своего имени, своих координат не сообщил. Назвал только первую букву имени. Вначале Анна добивалась от меня более полных сведений. Но те двое никак не могли договориться. Преобладало мнение, что начатые разговоры необходимо пресечь, пока дело не зашло далеко. Благоразумие диктовало свои условия. Практичность подсказывала, что Анна расцвела на скупой сибирской земле не для того, чтобы радовать своим явлением в этот огромный мир ничтожество моего «я». Все во мне было против этих разговоров, и в тоже время, встречаясь с Анной на улице, я не мог оторвать от неё восхищенного (скрытого) взгляда. Голос её, даже значительно искаженный в глубинах АТС, вызывал мой восторг. Это был не голос, а музыка. Самая классическая, самая мелодичная, теплая, живая, трепещущая. Это была музыка любви. Легко представить: весна, одиночество, и вдруг – музыка любви! Она – надолго останется в памяти. А может быть, навсегда… И как трудно добровольно нажать кнопку и погасить эту музыку.
    Меня мучили угрызения. По ряду причин. Играть в таинственность далее было безнравственно. Девушка могла нарисовать в своем воображении образ, влюбиться ( весна, юность!), а затем, при сопоставлении… Одним словом, решил поставить точку. Извиниться и распрощаться. Самоотверженное решение, но честное. Девчонке надо готовиться к экзаменам, к новой, счастливой жизни.
    … Чай выпит. Рёмин опять куда-то вышел. Набираю номер.
    - Да-а-а…
    - Здравствуй.
    - …
    - Чем занимаешься? – традиционный вопрос.
    - Уроками.
    - Очень рад, что ты наконец-то взялась за них.
    - …
    - Надеюсь, моя шутка не обидела тебя?
    - Нет.
    - Очень хорошо… Анна, почему ты перестала спрашивать, кто есть я? Тебе это уже неинтересно?
    - …
    - Отвечай же.
    - Хорошо. Тогда скажи, кто ты, сколько тебе лет, где ты работаешь?
    - Быть может, ты это уже знаешь?
    - Нет. Как я могла узнать? Но почему ты не хочешь, чтобы я знала, кто ты?
    - Вначале, положа руку на сердце, скажи, знаешь ты, с кем говоришь, или нет?
    - Не знаю…
    - Не убедительно. К тому же, я не вижу, положила ли ты свою руку, как я просил.
    Опьяненный её голосом, я почти забыл о цели этого звонка.
    - Почему ты не хочешь, чтобы…
    - Это не нужно, - воспользовавшись паузой, я решил сказать то, ради чего набирал номер. – Может быть, не будем больше встречаться… по телефону. Ты понимаешь, что нам это обоим… не нужно. Сделаем так: ты нажимаешь кнопку, и этот наш разговор – последний.
    - Нет.
    - Тогда нажму я.
    - Как хочешь… Только не думай, что этот разговор – последний. Я завтра тебе позвоню.
    - Ты не знаешь номера моего телефона.
    - Знаю. 91-80-70.
    - Верно… Значит, моя тайна – уже не тайна?
    - Да.
    - Вот так история! И давно тебе это известно?
    - Да.
    - Значит, теперь, при встречах, нам придется здороваться. Ты ответишь на мое приветствие?
    - Придется.

 

 

 

gallery/oblogka_m copy копия 3

Комментарий. На фото обложка книжки, выпущенной автором в своём "издательстве". Та самая фотография, из КБО, от Петра Листопадова (Возможно кто-то из молчановцев помнит того коренастого парня...). Слева от героини повести завуалированный и сам влюблённый.