Художник А.Мельков

gallery/palette
Билет на последний сеанс. 7-9 гл.

                           

                                      7.

 

     Вчера она позвонила. Голос тихий, и я не сразу понял, что это она. Показалось даже – звонок из Новокузнецка. Разговор записан на пленку и, возможно, он ляжет в основу следующей главы нашей повести о поэтессе. В данном контексте упоминание о её звонке потребовалось как разрешение резать правду-матку.
     « У тебя теперь «пища» есть… а то о чём бы ты писал?..»
     Пищи перепало много. Она оказалась жадной до любви, а поскольку мы хлебали из одной тарелки, то и мой аппетит удовлетворила по ватерлинию. 
     Итак, вернемся к исходной позиции. Ночь. Я неглиже. Погашен свет. И вдруг – стучат. Не 37-й год. Я стук понял правильно.
     И вот она в кухне-прихожей. Я помогаю ей раздеться. Она проходит в «зал», садится на кресло. Всё в том же наряде.
    - Я уже легла дома спать, минут двадцать полежала… И решила поехать. Думаю, если выйду, и стоит машина, то поеду… Я хотела её опередить. Если бы этого не случилось, я бы ещё какое-то время продолжала «играть», издеваться над тобой.
     Не ручаюсь за то, что эти слова она говорила, сидя на кресле. За что можно ручаться, находясь в состоянии секса? Точнее, предсексья. Мне трудно было скрывать минимумом одежды мои намерения относительно ночной гостьи. У нас не было вопросов, зачем она приехала так поздно. Маленькая деталь. Она сказала, что водитель, который её привез, буксует у калитки. И она выглянула в окно, отдернув занавеску. Лишь позднее, анализируя ночное происшествие, понял, что занавеска была ему сигналом, чтобы уезжал, что она остается, её приняли, и все будет о’кей. Она поняла, что хоть что-то, но будет. А сомнения у нееё вполне могли иметь место. В наших разговорах во время наездов подруг, я часто акцентировал своё нынешнее отношение к сексу, чуть ли не открытым текстом называл себя импотентом, «теоретиком» в вопросах любви.
Зазвучала музыка. Запел её любимый певец Николай Носков. Позднее я даже зарифмовал его фамилию. Что-то вроде: «Когда запел певец Носков, 
         Уже мы были без носков…»
     Раздевал её я. До последнего атрибута. Вначале на кресле. Здесь она, правда, мне помогла, я только начал. Она аккуратно расправила снятую вещь, в которой походила на «Летучую мышь», и повесила её на спинку кресла. Это было сигналом к действию. Я поднял её на руки и сделал три шага к дивану. (Повторяющийся эпизод в моих повествованиях о любовных похождениях).
    - Я тяжёлая, - хотела возразить Таня, но «поезд» тронулся.
     Сгружать дорогую ношу оказалось не так просто, вследствие расстановки обстановки. Если бы я её просто положил, то она оказалась бы головой не там, где лежала единственная подушка. Пришлось сесть на край дивана, с посадкой на колени предмета моих вожделений. Далее все само как-то образовалось, ведь и она не чурбан какой-нибудь, понимала, к чему мы оба стремимся.
     Наверное, последовала целая серия поцелуев. С точностью утверждать не берусь. Здесь я, скорее, действовал на автопилоте. Прилив крови в паху производил, соответственно, отлив её в центрах мышления и памяти. Но то, что раздевал её я, помню отчетливо. Как я разматывал её «кокон», стягивая брюки вместе с колготками, а затем и белые трусики. И вот она вся голенькая. Последний предмет, снятый мною, был застегнут на крючки, там, где лопатки. Этот предмет я не до конца засунул под подушку. Наверное, мои действия были торопливы. Так же торопливо снял последний предмет одежды с себя. На мне лишь оставался крестик и цепочка, которая легонько позвякивала, на ней – нитка бус.
Она, при свете свечи выглядела двадцатилетней.


               И вот здесь все и началось.
               «Когда скрестились наши шпаги,
               И я вонзил в тебя клинок,
               Чтоб выпустить излишки влаги
               И умереть у этих ног,

              Ты поцелуем отвечала,
              Вонзаясь языком в мой мир,
              И длили нежности начало,
              Моя мишень энд эротичный тир.

             И было много попаданий, 
             В «десятку» даже иногда.
             На пике утоления желаний
             Ты вскрикивала вдруг: «О, да!..»


     То стихотворение я прочитал ей вчера по телефону.
    - Ты же сказал, то не будешь об этом писать.
    - Это же стихотворение…
    Носков пел, а я наслаждался её атласной кожей, её губами, её шершавым языком, который она глубоко вводила в мой рот, так же как я свой в её, и они терлись там друг о друга, два русских языка, безмолвствуя, лишь гортанные звуки, невнятные из-за занятости языков, исходили от нас. Музыка первобытных людей. Мы были голы и первобытны. Мы слились в одно первобытное существо, которое ещё не разделилось на два пола. И нам это нравилось. Нам хотелось быть этим существом долго, насколько это возможно. Когда приближалась эротическая точка, и вулкан грозил излить лаву, я останавливал её: «Подожди, подожди, не торопись…» И мы останавливали активные действия, а затем начинали вновь. Когда наши совместные движения навстречу друг другу учащались, она вдруг вскрикивала: «О, да!..» Ещё много чего она говорила мне, тем самым возбуждая к дальнейшим действиям.
     Нам было по-настоящему хорошо, и я в эти мгновенья верил всем её словам.
    - Ты самый сладкий мужчина!
    Первый акт любви был самым долгим. У неё, видимо, было несколько оргазмов, в чем убеждались мои руки, скользя по её ногам, увлажненным соками любви. Что взять с первобытного существа, которое ещё не разделилось на два пола?
    - Мы с тобой как будто уже не первый раз делаем вдвоем всё это, - говорила она.
И действительно, взаимопонимание удивляло меня. Откровение без границ. Мы были как два государства без пограничников.
Подходила к концу программа певца Носкова. И мы с ним кончили почти одновременно. Зная, что мы одни во всем мире, я озвучил оргазм возгласом вопиющего в пустыне. Она встретила это естественно, наверное, даже с блаженством. Ведь это она заставила меня так кричать, от боли, что вот всё и закончилось…
     Носков перешёл на прямую речь. Благодарил всех, кто ему помог озвучить свой красивый голос.
Немного пародируя его, и почувствовав некоторую смешливость ситуации, почти синхронного окончания наших арий, я протянул руку в сторону замолчавшего магнитофона и сказал: «Всем спасибо!»
Она засмеялась. Мы уже лежали рядом, разделившись на два пола. Догорала свеча. Я дунул. Она, Таня, опять засмеялась. Сил не хватило. И тогда я протянул руку, нажав как на кнопку на пламя свечи, и стало темно.

21.11.01

 

 


                                     8.


    - Я вообще-то рад, что ты вышла на связь. Тут мне какой-то сон приснился. Представляешь? Будто бы снится мне, что приходит ко мне в гости какая-то дама. Летучая мышь какая-то. Я уже вроде как засыпал, и вдруг… такой сон мне снится, представляешь? Вот. Я тут даже стихи какие-то написал по этому поводу. Хочешь, прочитаю?
    - Эгу, - отвечает гортанным звуком, что-то вроде «да».
Пауза. Поиск нужного стихотворения.
    - Сейчас, очки достану… (Пауза). Называется «Ода». Ну, это немножко, может быть, сексуально. Ничего? Как ты?.. Ты не будешь мне… пощечину давать? Сразу говори. Ты сразу кнопку нажимай, если…
    - Не получится, - смеется.
    - Если что-то не так – на кнопочку сразу, ладно? И - отбой, да?
Звучит «Ода». «Когда скрестились наши шпаги…»
Небольшая пауза после прочтения стиха.
    - Нормально?
Тихий её смех, к которому присоединяется автор строк.
    - Ты же обещал? – ещё с весельем в голосе, вопрошает она. Смеётся.
    - А в стихах можно.
    - Ладно, в стихах я тебе прощаю.
    - Тем более, это сон, не более как сон.
    - Тебе в гости никто не приходил?
    - Мне сегодня звонила моя бывшая… Никто не приходил. А кто ко мне?.. Ко мне вообще никто не ходит.
    - Я хотела тебе сказать, что я Лене сказала кое-что.
    - А…
    - У неё была истерика.
    - Да ты что?
    - Она сказала: «Я так и знала!»
    - Ну ты молодец… Она мне звонила, но ничего такого я не услышал.
    - Когда она тебе звонила?
    - Она вчера, наверное, звонила.
    - А я сказала ей сегодня. Я сказала: «А тебе было не стыдно переписываться за моей спиной. Ты ведь меня об этом не поставила в известность». Ничего не ответила.
    - А я как раз только что письмо от неё читал. Не дочитал ещё.
    - Она ничего не ответила мне. Я поняла, что дружбы больше нет.
    - Да ты что? Я всё. Я сегодня повешаюсь. Я больше так не могу жить на этой земле. Я только несчастья людям приношу. Всё, ухожу от вас.
    - Дорогой мой, если ты уйдешь на тот свет…
    - Ты и там меня достанешь? (Смех).
    - Там тебя достану.
    - Нас поместят в разные… клетки.
    - Почему-у?
    - В разные клетки нас с тобой…
    - Не-ет!
    - Ты думаешь, мы…
    - Конечно. Да.
    - В одном аду будем?
    - Вместе грешили, вместе будем.
    - В аду париться…
    - Да.
    Обоюдный смех.
    - А ты знаешь, Вольтер сказал, что в раю, конечно, климат мягче, но в аду компания значительно интереснее.
    - Да… Так что нечего нам терять с тобой.
    - Так что, еще увидимся. (Смех).
    - Поэтому, Антош, знаешь, этим все должно было кончиться. Развязка должна была быть какая-то, в любом случае. Или ты… должен был быть с ней, или со мной. Тут уже однозначно, потому что… у неё тоже самое было направление.
- Ну, это не телефонный разговор, Таня…
- Ну, вот так.
    - Ну, не телефонный, согласна?
    - А стихи – телефонный?
    - Стихи – это поэзия, понимаешь.
    - Я просто боюсь, что я…
    - Ты не бойся. Все будет о’кей.
    - Я не переступлю порога. Боюсь, что…
    - Не бойся, все будет хорошо.
    - Поэтому, я тебе говорю. Писать я не буду, в отличии от Лены…
    - Да? Ты звонишь откуда? С работы?
    - Эгу. Но тут никого нет.
    - Тебя не ругают там?.. У вас же с этим строго.
    - Наплевать.
    - Наплевать… Ты сегодня до скольки?
    - До девяти.
    - И потом – одинокая постель?
    - Н-да.
    - Да?
    - Друг мой.
     Смеется.
    - Я вчера целый день переживала, переживала.
    - А я вчера как этот, как тополь на Плющихе, и меня ветром пригибало к земле. Так покачивало… Что-то какой-то сон был утомительный. Ну, приятный, конечно, но… Ну, вообще, сон интересный. Сон-то сон, но вижу вдруг – какие-то у меня здесь бусы. Думаю, откуда?
    - Да! – смеется. – Ну, приснилось тебе, ни с того, ни с сего.
    - Ни с того, ни с сего.
    - Сама удивляюсь.
    - Не говори. Я это… польщен до предела… Ну, видишь, ты правильно сказала, что живу я здесь, в деревне, блин, далеко.
    - Эгу.
    - Так бы шла мимо, может быть, и заглянула бы. А так. Далеко, конечно (вздох). Ну, в общем-то, я главу дописал. Такую, как бы пред главу. То есть, я ещё не углублялся далеко в это дело.
    - У тебя теперь есть пища… для твоего романа.
    - А так бы…
    - А так бы тебе пришлось из пальца высасывать.
    - А… Ну, да, да…
    - Надо этот роман закрывать и писать новый роман.
    - А. Ты правильно мыслишь
    - …О другой даме. Чего бы я не хотела.
    - Ну, вы какие-то подруги, я не знаю. Надо желать друг другу добра, чтобы у Лены все было хорошо.
 

     - Я не имею в виду… Я бы не хотела, чтобы этот роман кончался. Этот (смеется).
    - А, этот…
    Смеются.
    - Ты не понял.
    - Ну, этот роман, видимо, написан на небесах. Поэтому вряд ли он уже и закончится. Так сразу… Так вдруг и так… как бы вдруг… Так что не надейся даже, что он вдруг закончится.
    - Да ты чо? – с легкой иронией в голосе.
    - Да.
    Смеётся. Смеются оба.
    - Ещё шесть глав, как минимум.
    - Ещё не вечер, да? – с весельем в голосе спрашивает она.
    - Да, ещё не вечер.
    Её музыкальный смех, мелодичный смех.
    - Ты что?..
    - Я сейчас сижу, Кожухарова читаю.
    - Да ты чо?
    - Ну, я взяла книжечку, почитываю.
    - Это какую, стихи или прозу?
    - Стихи. Он мне тут подписал, оказывается. Тоже через Лену передал вчера.
    - Да?
    - Я сегодня, как могла, наводила мосты.
    - Так.
    - Тщетно… Она не стала со мной говорить.
    - Ну, я думаю, вы помиритесь. Ничего. Я сделаю так, что всё будет о’кей, и мы разрушим это её детское чувство там, какие-то, не знаю, фантазии…
    - Так вот меня всё время терзают смутные сомнения. Что же ты там такого наговорил ей на ушко, и чего ты ей понаобещал, что она так взорвалась?
    - Ну, ты имей в виду, что я поэт, я тем интересен. понимаешь?.. Я, если меня рассмотреть внимательно, я очень интересный товарищ, понимаешь?
    - Так вот я тебя рассмотрела…
    - Да, поэтому мне приходится тут круговую оборону держать, порой…
    - Не перестарался?
    - Да не чо… Всё будет хорошо.
    - Мы с тобой играли друг с другом, а замешали ещё третьего человека. А мне её жалко до безумия, конечно.
    - Ну, я понимаю, да.
    - А она не понимает, что мы бы всё равно с тобой были вместе. И … ну, как это… неизбежность была.
    - Ну да.
    - А она вмешалась. Я ей сказала, не надо тебе было эти письма писать за моей спиной. Это была неизбежность. Рано или поздно. Это была наша игра. Она знала, что на нас всё замешано.
    - Видишь, как говорится, тут… кто раньше встаёт… - смеются.
    - Тому бог дает.
    - Того и тапочки.
    Смеются.
    - Ничего, ничего…(вздох). Если бы ты знала, ещё какие тут есть… нюансы.
    - Чего?
    - Нюансы какие есть вокруг меня. Так что…
    - Какие ещё?
    - Ты думаешь, это единичный случай что ли, с твоей подругой?
    - О, если бы ты всё знал про меня. Ты бы такой роман написал.
    - А я тебе всё прощаю. Я тебе и Толика, и Вену прощаю.
    - Ну, Вена-то вообще… целомудренный.
    - Ну, не надо ля-ля. Он тут групповуху хотел нам предложить, - со смехом в голосе, при поддержке её смехом.
    - Тут у него…восемь ходок…написано.
    - Так что он ещё тот.
    - Он ещё тот, конечно… Ну, я то…
    - Ну, я тебе всё прощаю. Я тебе прощу даже половой акт у меня на глазах.
    - О-о! – восклицание и смех. – И любить будешь?
    - Ещё сильнее.
    - До конца жизни?
    - До конца.
Смех обоюдный.
    - Я имею в виду – жизни.
    - Ну, жизни, жизни…
Смех на высокой ноте. Обоюдный.
    - Ну ладно, сладкий мой.
    - Ну ладно, пока. Пока.
    - Позвоню или приду.
    - Пока-пока.
    Конец фонограммы.
    Разговор записан во второй половине дня 20.11.01
Не позвонила и не зашла. Телефон, видимо, отключили за неуплату, ещё вчера, 21 ноября.
     Подморозило. Чуть ниже 20. Первые морозы. Не самое лучшее время для путешествия. Для встреч в холодном в морозы помещении. Она знает об особенностях этой времянки.

22.11.01


                                                 

                                        9.

 

     Подруги поссорились. Среди обилия знакомых мужчин они выбрали для удовлетворения своих любовных иллюзий одного. Апельсин раздора.
     Зная о том, что подруга побывала в гостях у него, Лена всё же выполнила свое обещание, и тоже побывала, без подруги, в доме № 33. Только не через два дня после вечеринки, как было запланировано, а днем позже.
     Это было не смешно. На улице похолодало, соответственно, и в помещении. И это обстоятельство добавляло прохладности в отношения двух скучающих вместе людей. Чтобы совсем не заскучать, говорили, долго и много, благо, языки без костей… В 21 час я включил телевизор, посмотреть «Вести». Это являлось оттяжкой времени. Таня как раз в эти минуты заканчивала работу, и могла приехать и расставить все точки над «и». Но она не приехала. Позвонила через полчаса. По голосу и обращению на «вы» поняла, что Лена у меня. Спросила, так ли это.
    - Возможно.
    - Тогда я, через неё, верну тебе все подарки!
А ведь ещё ничего не было. Пришла женщина. Не выгонять же её. В мороз.
     Уходить женщина не собиралась. Она тоже слышала разговор. Поняла, что соперница самоустранилась, и всё уладится.
    - Спать будем вольтом, как брат с сестрой.
    - Мне все равно, - отвечала Лена.
     Но проекты часто корректируются жизнью. Не смотря на то, что я был «сыт» и не хотел изменять любовнице, всё же изменил. Без особого аппетита совершил полакт, с применением презерватива. Прецедент. Обычно я игнорировал средства индивидуальной защиты. Но в этом случае действовал так, скорее, для защиты дамы, так как не мог ничего гарантировать после совсем свежей связи.
     На другой день позвонил Тане, попросил разрешения побывать у неё дома. Она разрешила.
    - Только днем.
    И вот я у нее дома. Встретила хорошо. Оценила «явку с повинной». Не часто, наверное, мужчина после одной любовницы идет на утро к другой. Значит, ему надо не только это.  
Собственно, было уже не утро. Обед. Таня пригласила за стол. Наваристый борщ, ломтики копченой свинины и полбутылки водки. Уютная, чистая кухня. Внук Сашка лезет на колени. Семейная идиллия, да и только. А впереди еще ожидала ванная комната, в которой намеревался смыть недавние грехи.
     Такой ванны я ещё не видел. Темно-коричневого цвета. Подумал, что пластмассовая. Во весь мой рост. Насладился же я святой горячей водицей! Мылся, как обычно, долго, чем и перемешал, видимо, «карты» Тани. Когда я вышел из ванной комнаты, за окнами наступили сумерки. Свет был везде погашен. Сашка спал.
     Таня отнеслась к моей любви поплескаться в ванне нормально.
Я полез к ней целоваться, полез руками под маечку и под другие предметы одежды.
    - Скоро дочь придет, - остановила меня она.
И, действительно, скоро явилась Таня, дочь, похожая на Таню мать.
    - Прикинь, - начала она о чем-то оживленно рассказывать маме, на современном, обедненном русском языке.
Всё шло к тому, что в этот вечер я останусь без «сладкого». К Тане младшей пришёл друг. Звонил телефон, и обе Тани, поочередно, с кем-то разговаривали. Работал телевизор, звучала музыка. Мы даже немного потанцевали. Нам было хорошо вдвоём. 
     Пришла Оля, старшая дочь Тани, забрала внука Сашку. Таня-дочь со своим другом была в своей комнате. Мы – в комнате Тани-старшей. В зале, где за стеклом стенки ещё незнакомые мне книги, альбомы с фотографиями. Фотографии смотрели ещё при Сашке. Веселый малый. Оказывается, он боится воды. Обжёгся кипятком, стянув на себя кружку со стола. Сейчас его не затащишь мыться в ванну.
     Вскоре пришёл основной друг Тани-младшей. До этого её «охранял» друг её друга. Иногда, сказала Таня, они даже спят вместе, в одной комнате: Таня-дочь с другом на кровати, а друг друга – на полу.
     Наконец и эта молодая поросль переместила свои тела в иное пространство, оставив нас наедине в двухкомнатной квартире.
    - Мы одни, - закрыв за ушедшими дверь, сказала Таня.
Сигнал к действию. Почти сразу же мы начали готовиться к приему «сладкого», к очередному полакту. Новая обстановка, обновленное тело. Новое знание друг о друге. Всё это добавляло свежие краски в  ещё не созданную картину «Двое в одной пастели».
Начало второй ночи любви было слегка омрачено настойчивыми звонками в дверь.
     Таня не подходила, не спрашивала: «Кто?» Она, к тому же, в эти минуты говорила с кем-то по телефону. Я лежал на кровати. На мне был только крестик. На всякий случай натянул плавки. Но всё обошлось, и мне пришлось за ночь вторично раздеваться.
     Вторая ночь любви оказалась ни чуть не беднее первой, если не сказать, более насыщенной эротикой. Наша ориентация в пространстве относительно сторон света  на 180 градусов изменилась. Ноги наши упирались в восток, головы в – закат. Север-юг занимали то она, то я, попеременно. Здесь было больше лунного света за счет окна во весь зал. Самая лучшая подсветка обнаженных тел.
     Слова, как известно, бессильны в описании восторгов, испытываемых двумя участниками любовных утех. Здесь могла бы помочь скрытая видеокамера с записью звуков. Но то, что происходит внутри, вряд ли возможно чем-либо записать. Это, как известно, необходимо чувствовать самому. Иначе, записав однажды акт любви, люди бы использовали для удовлетворения своих эротических фантазий эту запись, и род людской прекратился бы.
     Могу поделиться отдельными секретами. Возможно, кто-то испытывал такое, или испытает.
    - Дрожу как девчонка, - шептала Таня.
Мои руки находились под её спиной. Я играл на её спине как на арфе. Она выгибалась подо мной, и по её телу волнами шла дрожь, которая передавалась мне, и я, казалось, вибрировал вместе с ней.
     Мы опять прошлись с ней туда и обратно по знакомой нам гамме любви, включая в неё все новые и новые аккорды. Насладившись телами друг друга, отдыхали, болтали о разной ерунде. Нам было по-настоящему хорошо. Какое-то единение, и тел, и душ. Родство. Мы так походили судьбами, и страстностью, и влюбчивостью, и многим другим. Я не испытывал ни малейшего отвращения, которое имеет место быть после утоления сексуального голода.
    - Значит, не утолил ещё, - говорила Таня на это мое откровение.
Не всё нам пока удалось. Вариант с полактом у стенки сорвался по причине временного отсутствия у меня полной эрекции. Пришлось отложить до лучших времен. И при этом никто из нас не испытывал неудовольствия, разочарования, чувства неловкости. Мы были как один человек, который прощает себе всё.
     Проснулись поздно. Таня одела красивое нижнее белье и ходила передо мной. Я любовался её телом и этим бельем.
Затем она надела черное бархатное платье, под которым скрывались шелковые трусики и бюстгальтер. На груди Таня прикрепила белый кружевной воротник. Это было красиво. Далее я наблюдал, как она наводит красоту на лицо, превращая его из слегка опухшего от бессонной ночи во вполне привлекательное. Подкрасила ресницы, затем губы, двумя или тремя помадами. И лишь после этого мы с ней отправились на кухню, завтракать.
На работу она опоздала часа на три. Я провожал её почти до «ДК». Шли, шутили. Нам и на улице было хорошо, не смотря на минус двадцать пять.

27.11.01 

 

                                                                             Читать дальше